Валериан Скворцов
ПОНУРЫЙ БАЛТИЯ-ДЖАЗ
Роман
"Понурый Балтия-джаз", роман. Реэмигрант, бывший солдат Иностранного легиона и частный детектив международного класса Шемякин получает от полковника ФСБ Ефима Шлайна заказ готовить покушение в Таллиннне на политика и генерала Бахметьева, прибывающего в Эстонию с тайной миссией. Заказчик скрывает от исполнителя, что планирование убийства затеяно лишь как вариант возможных событий. Шемякин немедленно попадает под травлю соперничающих подразделений российской контрразведки, а также спецслужб дальнего и ближнего зарубежья, калининградских сепаратистов, прибалтийской мафии и эстонских контрабандистов. С заданием он справляется, чтобы обнаружить, что истинная жертва затеянной интриги - он сам...
Это - роман о любви, борьбе с одиночеством и хаосом жизни, о защите человеком своего достоинства, о его праве на личную безопасность и свободу.
От автора
Предлагаемая история - стопроцентный литературный вымысел. Любые совпадения в названиях учреждений, адресах квартир, званиях и должностях абсолютно случайны. Это относится и к персонажам книги, которые полностью подпадают под приговор Оскара Уайльда, некогда сказавшего: "Единственные реальные люди - это люди, никогда не существовавшие".
Основные действующие лица
Бэзил Шемякин, частный детектив
Ефим Шлайн, его подрядчик
Тоодо Велле, хозяин явки
Марика Велле, его дочь
Румянцев (Рум), бывший легионер
Дитер Пфлаум, бывший легионер
Бахметьев, кандидат в губернаторы
Марина Бургер, резидент
Рауль Бургер, её муж, бывший офицер-подводник
Випол, отставной майор тайской полиции
Линьк Рэй, сантехник
Дечибал Прока, бывший офицер-подводник
Андрей, сотрудник "Балтпродинвест"
Марта Воинова, пресс-секретарь "Балтпродинвест"
Дубровин, резидент
Гаргантюа Пантагрюэлевич (Ге-Пе, Толстый Рэй), гангстер
Чико Тургенев, киллер-профи
Одинай Махмадов, его ассистент
Вали Вайсиддинов, тоже
Наташа, жена Шемякина
Йоозепп Лагна, хозяин дома в Синди
Князь Сирилл Кленско, преподаватель
Тармо, бармен и фотограф
Виноградов Вячеслав Вячеславович, глава фирмы
Глава первая
Шестая заповедь
Адрес принадлежал замшелому каменному строению с истаявшей в сумерках кровлей.
По стеклянной двери, не вязавшейся с древними стенами, метались отражения проблесковой рекламы. Блики испускал неоновый арбалетчик. Он стоял на выносной подставке на тротуаре и жалил лучами вывеску "Велле" над алюминиевым косяком.
В витрине возле двери громоздилась этажерка с компакт-дисками, склеенная в форме Колизея. Перед ней кособочилась стопка пластинок и горбатился деревянный ящик американского граммофона "Викторолла". Реликтовую машину венчал опереточный шапокляк с шарфом вокруг тульи и пришпиленными к нему перчатками. А над меломанским натюрмортом парили меха тульского баяна "Красный партизан", растянутые от рамы до рамы на брючных подтяжках, с которых свисала на лыковой тесемке гроздь пожелтевших лаптей вперемежку с балетными туфлями.
Начинались ранние ноябрьские сумерки. Над Таллинном сеял мелкий снежок, переходивший у вторых этажей в ледяной дождь.
Переулок назывался Банным.
Толстушка в вязаном жакете покосилась на граммофон, потом на баян и, опасаясь, заглядевшись, поскользнуться на влажной брусчатке, перебралась на противоположный тротуар, к булочной. В её теплом застекленном зеве лениво разводил руками белобрысый молодец - будто плавал в аквариуме: обмахивал перьевыми щетками поленницу бутафорских хлебцев. Лицо парня свидетельствовало, что переулок с высоты его наблюдательного пункта представляется проплешиной под сковырнутой корягой, а прохожие - мокрицами.
Брезгливо обозрев толстушку, он уставился на меня.
Пришлось подтянуть шарф до носа.
Я вытащил из кармана пальто искомканную обложку от авиабилета и проверил записанный на ней номер дома.
Усталость не лучший помощник, я не спал двое суток и боялся наделать ошибок. Хотя я дважды сменил такси, прокатился в промозглом трамвае и убедился, что хвост не тяну, расслабиться не удавалось. Может быть, ещё и поэтому навязанная Ефимом Шлайном явка в доме, дверь которого полыхала так, будто за ней вели сварку, представлялась проявлением его административного кретинизма в чистом виде.
Едва я потянул за впаянную в стекло бронзовую ручку, к ушам сладенько прилипла - иначе не скажешь - мелодия румбы "Сюку-сюку".
Внутри магазинчика звучание сделалось объемным. И - никого, даже за прилавком. Ширма с водопадами, бамбуковыми кустами, стоялым прудом, фазанами, самураями и гейшами огораживала угол за прилавком, отделяя, вероятно, жилое помещение от торгового.
На сводчатой стене, почти под потолком, бельмом мутнело овальное зеркало. Коричневая рама обрамляла отражение плешивой головы над чашкой с бульоном и руку с пирожком. Я подумал, что зеркало, скорее, подвешено для наблюдения за торговым залом из-за ширмы, а не ради удовлетворения моего любопытства. И кашлянул.
