С «парадной» стороны подошёл ещё один полицейский. Он носил странные брюки: как мне показалось, они слишком сильно обтягивали его ноги. Особенно в области паха. Тот перехватил мой взгляд и подмигнул. Я смутился.
— Вот это и есть опаснейший злодей? — спросил он. Голос этого копа смутил меня ещё больше брюк.
— Он самый! — кивнул усатый. — Принимаете?
— А как же, — ответил первый полицейский, больше похожий на дворянина. — А ты, Николенька, свободен. На первый раз тебя прощаю, так и быть. Иди пока, потереби свои усы и подумай над поведением.
— Классные усы, — широко улыбнулся второй. — Я б потеребил, чесслово!
Полицейские ввели меня в парадную часть. Клянусь, тут даже воздух был другим! Я ощущал аромат ванили. Он бередил и без того сильный голод. Куда меня ведут? Зачем?
— Господа, — сказал я. — Не могли бы вы мне объяснить, в чём я обвиняюсь?
— Господа! — передразнил первый. — Вот смех!
— Ох ты, мой господин, — передразнил второй. — А может, поиграем в экзекутора? Я бы не отказался.
— Лермонтов, отставить! — буркнул первый. — Хватит уже поясничать.
— Господин Гаршин, простите меня великодушно! — ответил второй. — Но вот это обращение… Вы не находите его забавным? Господа… Словно мы на офицерском собрании.
Мы вошли в уже знакомый мне кабинет для допросов. Обстановка не изменилась. На столе стояла аккуратная вазочка с печеньем, а рядом — графин с водой. Меня усадили в кресло, но наручники никто не снял. В какой-то момент я резко дёрнулся — и схватил зубами печенье. Принялся жевать.
— Ты погляди, какой талант! — умилился Лермонтов. — Можно ведь просто попросить…
— Жуй скорее! — рявкнул Гаршин. — А то сейчас Фёдор Михайлович вам обоим это печенье знаешь, куда вставит?
Послышался стук каблуков. Мерные шаги, будто человек особо никуда не торопится. А шаги тем временем были всё ближе. Что же меня ждало? Ссылка, новые плети? А может, здесь и смертная казнь была в ходу?
Я осмотрелся. Всё тот же паркет. Удобное кресло, аккуратный диван. Вот зачем в комнате для допросов — диван? Уже знакомый мне следователь вошёл в помещение, кивнул полицейским. Сел за стол и положил перед собою бумаги. Внимательно посмотрел на меня.
— Да тебя не узнать, Семён, — сказал он без тени улыбки. — Побрился. Постригся. Стал выглядеть на свой возраст, в конце концов.
— Здравствуйте, — ответил я. — Хочу попросить прощения за тот побег…
— Да брось, — отмахнулся Фёдор Михайлович. — Подумаешь, три дисциплинарных взыскания, пять строгих выговоров… Одному нашему сотруднику даже выписали плетей. Сущая мелочь!
Лермонтов и Гаршин подобострастно рассмеялись. Следователь сцепил руки и посмотрел мне прямо в глаза. Вот, значит, в чём причина их недовольства. Можно подумать, на моём месте они бы не стали убегать! Пауза была просто театральной. Наконец, следователь продолжил:
— Рассказывай, что ещё натворил. Времени у меня мало.
— Ничего, — пожал я плечами. — О прошлой жизни ничего не помню. Мне кажется, я работал врачом.
Полицейские переглянулись между собой.
— Фамилия Частный тебе что-нибудь говорит? — спросил следователь.
— Нет, — честно признался я.
— Бобруйск?
— Ну, знаю такой город, — пожал я плечами.
Правда в том, что про Бобруйск я знал только мем. «В Бобруйск, животное!» Никогда не понимал его, если честно. Кажется, Бобруйск — это где-то в Белоруссии. Или в России?
— Хочешь узнать, кто ты и что ты? — спросил следователь.
— Да, если можно, — кивнул я. — Только мне бы попить.
— Попить? — воскликнул следователь.
— Да, — сказал я. — Два дня не пил.
Фёдор улыбнулся. Посмотрел на своих подчинённых. Тут я убедился в мысли, что это из-за него мне организовали лечебное голодание. Вот ведь, злопамятный какой!
— Ладно, — махнул он рукой, — снимите наручники. Так вот, слушай, Семён Частный. Тебе двадцать девять лет. И происходишь ты из обычной городской семьи. Учился ты не на врача, а на коновала. Ветеринара, если говорить по-простому. И характеризовали тебя как студента со средними способностями.
Я взял графин и налил стакан. Выпил. После долгой жажды или голода крайне важно соблюдать умеренность. Иначе может стать хуже. Но как её соблюдать, если пить хочется сильно?
— Можно я ещё печенье возьму? — попросил я.
— Господи, сама непосредственность! — всплеснул руками Фёдор. — Ну как на такого можно серчать? Бери. Я такую гадость и не ем. Так вот, Семён. Четыре года тому назад, когда ты уже заканчивал свою учёбу, у тебя завязались отношения. С Анастасией Румышкиной, помнишь такую?
Он посмотрел мне в глаза пристально. Буквально буравил. Мне почему-то стало смешно. Вот кто совершал все эти ошибки прошлого? Кто же натворил всё это — я или тот, чьё тело теперь моё? И кто должен за это всё отвечать?
— Не помню ничего, — ответил я. — Мне казалось, что я — доктор. А коновал — это ветеринарный врач?
— Дослушай, бродяга, — потребовал следователь. — Вся семья Румышкиных была против ваших отношений. Однако же, ты их не прекратил… Но семья, однако же, оказалась с крепкими убеждениями. И посчитала вашу любовную связь — позором. И вот тут ты повёл себя, как трус.
— Как?
