Быть может, я бы стал народным целителем. Или просто выступал бы в цирке. А что, неплохое ведь занятие? С другой стороны, я ничего не знал об окружающем меня мире. За те недели, что я провёл под крылом заботливого Вагина, даже ничего не попытался выяснить о Российской империи. Словно я попал сюда не навсегда.
Надо было попросить какие-нибудь учебники. И газеты. Каким же недальновидным я оказался! Не сделал ровным счётом ничего, чтобы избежать новой встречи с полицией. Куда там! Нашёл себе работу, где я — всегда на виду. А они времени не теряли… Искали меня. Больше всего меня пугала неизвестность.
Заняться в камере было абсолютно нечем. Рассеянные полицейские, Марек и Соловьёв, даже мои наручные часы не забрали. Поэтому я, по крайней мере, точно знал, сколько сейчас времени. Сначала считал звенья на цепи. Их оказалось восемьдесят три. Потом — рёбра на холодной батарее. Раздался стук открывающегося окошка.
— На, — буркнул Иваныч. — Ажиотаж какой-то. Остались только плюшки с корицей. Взял тебе две штуки.
— Вот спасибо! — обрадовался я. После бутербродов голод немного отступил, но совсем слабо. — А можно ещё морса стакан?
— Можно, — шепнул полицейский. — Давай сюда приборы.
Точно. Металлическая тарелка и стакан так и продолжали стоять на тумбе возле кровати. Полицейский, к моему удивлению, не поленился, принёс мне ещё порцию. Хороший ведь человек! И Марек — тоже нормальный. Не любил телесные наказания. С другой стороны, это именно Марек меня заманил в ловушку. Как у него это получилось?
— У меня часы остались, — сказал я полицейскому через окошко. — Ничего?
— Да кому они нужны, — ответил Иваныч. — Самые дешёвые, небось. Павловские?
— Не знаю, — пожал я плечами. — Один врач у меня взял за них пять рублей.
— Пять рублей! — всплеснул руками коп. — Да им трёшка — красная цена.
— А что дальше? — спросил я. — Сколько мне тут сидеть? Когда меня допросят.
— Не раньше понедельника, — сказал он. — Моя смена утром заканчивается. Ты никому не говори, что я тебе булок принёс.
На следующий день синий столбик восстановился достаточно, чтобы я мог попытаться продолжить самолечение. Но тут возник интересный нюанс. Призвать энергию просто так, из воздуха, я не мог. Нужно было сосредоточиться. Представить какого-то пациента с тяжёлой травмой. И тогда потоки начинали стекаться к моим ладоням.
Увы, вылечить можно было лишь то, до чего я дотягивался рукой. Самые сильные повреждения, как я предполагал, оказались на задней стороне грудной клетки. Прикладывая к ним ладони, мне удалось добиться определённого облегчения. Но о полном заживлении, по всей вероятности, речи не шло.
Иваныч не обманул. За всё воскресенье окошко не открылось ни разу. Живот урчал от голода. Когда я утратил терпение, принялся бить по железной двери. Смотровое окошко открылось далеко не сразу. В него незнакомый мне полицейский сунул деревянную палку, и я еле успел отпрянуть.
— Покушать бы! — попросил я. — Попить.
— Не полагается, — ответил он.
— Ну пожалуйста! — взмолился я. — Со вчерашнего дня не ел!
— Не полагается, — буркнул полицейский. — А ежели будете выламывать дверь, сопроводим в экзекуторскую.
Угроза оказалась действенной. Уж лучше немного поголодать, чем опять оказаться на столе у садиста. До чего же несправедлив мир! Всякий мир, в котором бы я ни оказался… Так, в плену, меня продержали остаток субботы и всё воскресенье. А в понедельник я даже перестал замечать цепь на своей ноге. Да уж, чертовски быстро человек ко всему привыкает: и к хорошему, и к плохому… И от этого даже немного страшно становится.
Вот только к голоду и жажде привыкнуть невозможно…
В понедельник я проснулся с ощущением жуткой жажды и голода. Сутки без еды! В это трудно поверить, но ради куска хлеба я был уже готов на многое. Вчера за целый день никто меня не проверил. Никаких прогулок, никаких звонков. Ни душа, ни даже банальной гигиены полости рта.
Я был готов умолять, ползать на коленях — лишь бы покормили. Теперь перспектива опять оказаться в экзекуторской пугала не так сильно. Сколько ещё меня тут продержат? Принялся молотить в дверь. Прошло несколько минут, прежде чем с той стороны отворилось окошко.
— Чего ещё? — рявкнул новый полицейский.
— Поесть бы! — попросил я. — Попить бы!
— Не велено, — ответил он и принялся закрывать окошко. Но я придержал ладонью полку.
— Имейте совесть, я два дня не ел! — воскликнул я. — И не пил!
— А не след было зайцем бегать! — ответил коп надменным тоном. — Жди своей участи, шельмец!
Он приложил чуть больше усилий, и окошко закрылось. Вот дела! В этой камере не было даже раковины и крана. Пить хотелось жутко. Я с ужасом подумал, что бы стало со мной, если бы не тот сердобольный полицейский. Иваныч. Они, выходит, собирались меня голодом морить? Я подумал, что мой союзник работает сутки через трое.
