– Да черт его знает, – полковник покачал головой. – Мое время мне как-то тоже нравилось. Но вот Франция годов шестидесятых двадцатого века тоже ничего. Но за шестидесятыми ведь неизбежно будут девяностые, и далее без остановок. Так что тоже нет.
– Не буду врать, ты дважды, сам того не желая, спас узловые личности вашего пласта реальности. Так что у меня перед тобой должок. Хотя это никак и не приближает нас к решению твоей проблемы. А хочешь в тело маленького Петра Романова? Есть у меня такая линия. Не основная, конечно, но тоже активная. Будешь царем…
– Нет уж, благодарю, – Александр тихо рассмеялся, представив себя в тяжелой шубе с короной на голове и топором в руках.
– А если в Германию? Адольфом Гитлером? Можешь все переменить, исправить, улучшить…
Александр непроизвольно передернул плечом:
– Да уж, перспективка… «Arbeitmachtfrei»[6] везде и повсюду. Нет уж, лучше тогда болото с женщинами, детьми и машинами…
Старик почесал бороду:
– Может быть, Степан Разин?
– И играть в водное поло персиянками?
– А султаном Великой Порты? – с надеждой поинтересовался седой. – Янычары, спаги, верные визири, наложницы…
– Рабы и сплошной поток ненависти… – продолжил Александр. – Но я хочу уточнить один момент. Вы сказали, что можно меня поместить или переместить… неважно. А вот как быть с моей памятью и памятью реципиента? Ведь если не будет чужой памяти, у меня сразу масса проблем, а если не будет моей – то это буду не я. Даже если урезать мою память, опыт и прочее, это опять-таки буду не совсем я. Может, это обсудим?
– Да нечего тут обсуждать. – Старик отмахнулся. – Будет тебе память. В качестве моего личного расположения. Все же ты мой человек, а не… оппонента. Ладно. – Он встал и насмешливо прищурился. – Раз ты выбирать не хочешь, значит, будет тебе мой приказ. Отправляйся, сынок, и не слишком там шали. А то знаешь… Ну в общем, разберешься на месте. – С этими словами старик чуть шевельнул пальцами.
Александр что-то хотел сказать, но комната исчезла, скрывшись в чем-то зеленом, мутном и холодном. Сдавило грудную клетку, захотелось кричать…
…На попытку приоткрыть рот в горло хлынула вода, и Александр чуть не задохнулся, а дернув руками, понял, что те связаны за спиной.
Мгновенная паника была раздавлена в зародыше, и, извиваясь, словно червяк, он ринулся наверх, туда, где сверкало солнце.
Вынырнув на поверхность, он рывком развернулся, оглядываясь, и, поняв, что берег рядом, заработал ногами, толкая тело вперед. Ноги почему-то быстро устали, но, преодолевая немощность тела волевым импульсом, он буквально выдернул себя на берег, изогнулся, просовывая руки вперед, и, дрожа от спазма, охватившего все тело, встал.
– Сашка!!!
Дикий вопль воткнулся в голову, словно шило, и Александр даже помотал головой от шока.
– Сашка! – по обрыву, осыпая песок, почти свалилась невысокая худая и угловатая девчонка, одетая в серое платье, и стала рвать веревки, которыми были связаны руки. – Я этих тварей ночью зарежу! Они у меня дерьмо будут жрать.
Память как-то лениво провернулась, и лицо девочки совместилось с именем.
– Лерочка? Откуда такое богатство гастрономических изысков?
– А кто же еще! Говорила тебе, придурок, не ходи с Сявкой. Эти козлы вообще озверели.
– Сергей Гаршин… – произнес Александр вслух то, что крутилось на языке. – Берега он вконец потерял, ну да я найти помогу…
– Ну, да я же и говорю Сявка-Параша. Гад! – Девочка наконец справилась с веревкой и заглянула в лицо Александру. – Пойдем, тебе к доктору надо. Как выбрался-то?
– Выбрался, – Саша задумчиво растер сорванные в кровь запястья и внимательно осмотрел себя. Серые штаны из тяжелой плотной ткани, с которых струями текла вода, такая же куртка и под ней рубашка неопрятного серого цвета. На шее мокрая красная тряпка – видимо, пионерский галстук, схваченный белесым, потертым до латуни зажимом с изображенным на нем костром.
– Белов? – прозвучало откуда-то сверху.
Подняв голову, Александр увидел молодого горбоносого мужчину в таких же серых штанах, но в рубашке-косоворотке и небольшой тюбетейке на голове.
– Почему ты мокрый?
– Это Гаршин с дружками его связали и бросили в воду! – выкрикнула Лера и шагнула так, чтобы заслонить Александра.
– Вечно твои фантазии, Конева… – Мужчина нахмурился. – Пионеры не врут! А тебя уже сколько раз…
– Вы бы лучше приглядывали за своими урлоидами, товарищ Шпильрейн, – спокойно произнес Ладыгин-Белов, которому тут же вспомнилась фамилия воспитателя, и мягко отстранил девочку, скользнув вперед. – Сегодня я последний раз позволил этим мразям прикоснуться к себе. Еще одна попытка – и будет четыре трупа. Доступно объяснил?
– Ты у меня, Белов, в домзак[7] улетишь, по статье «угроза убийством», – лениво произнес воспитатель, оглядываясь кругом. – Этап, баланда, то-се.
