И вот мой герой, попавший в самого себя в 1960 год, добрался до Москвы. Он полон планов и энергии. И сейчас стоит около Казанского вокзала.
Я не представляю, как это, попав стариком в молодое тело, сразу там обвиваешься и начинаешь думать о бабах и о сохранении СССР. Особенно, ежели не с тобой мобильного телефона.
Мой герой несколько лет живет в трех плоскостях, на трех уровнях сознания: на своей привычной в 2020 году; на реалиях (многое в новинку) шестидесятых; и в борьбе со временем, которое пытается вытолкнуть нежелательного, поплывшего против течения. Время даже кораблекрушение устроило, которого в реалиях шестидесятых и не было вовсе. А герой вылыл, такой он – не сформировавшийся, почти безумный от своего попаданчества. И мучимый осознанием убийства сознания себя самого юного. А тут еще умение разговаривать с давно упокоенными…
Прижился я в Первопрестольной, пока снимаю комнату в коммуналке недалеко от метро ВДНХ, но есть наметки на переезд в центр, на Красную Пресню.
И вот представьте ситуацию – утро раннее, Казанский вокзал и я вышагиваю в костюме. А костюмов у меня до сих пор целых два – папины донашиваю: один из ткани метро светлый, второй из ткани жатка темный. С большими лацканами и подшитыми манжетами внизу брюк, папа был выше меня.
Маленькая старушка в пушистом сером платке походила на мышку. И личико у нее было немного мышиное, остренькое, с подвижным аккуратным носиком и небольшими живыми глазками. Она появлялась на этом вокзале редко, не чаще одного раза в два месяца, поэтому не могла примелькаться вечно сонным сотрудникам ЛОМ (Линейного отдела милиции) или постоянным обитателям вокзала: БОМЖам, торгашам, сутенерам, перекупщикам билетов, воришкам и вокзальным мошенникам. Тем более, что в такое время все эти пестрые людские профессии почти не функционировали. Даже пассажиры проявляли непомерную вялость и не ругались в неизбежных очередях у касс.
Очередь – это самая характерная черта нашего общества, наш неповторимый менталитет зиждется именно в привычке создавать очереди, и если бы касс было в десять раз больше, россияне все равно ухитрились бы выстроиться в некую гусеницу к одной из касс.
Старушка неприметно шныряла по вокзалу что-то высматривая. Ее глазки шарили по лицам тех, кто не спешил на поезд, не стоял за билетами, а маялся, не зная куда себя деть. Такие неприкаянные на Казанском встречались часто. Это были провинциальные девчонки и мальчишки, сбежавшие в столицу за праздником и деньгами. Вместо первого они получали отупляющий шок равнодушия и свирепой спешки, вместо второго – голодное существование на каком-нибудь вокзале, пока их не заберут в распределитель (если нет документов) или не отошлют (если есть документы) домой. Возраст неприкаянных обычно колебался от 10 до 18 лет. У девушек возрастная грань могла быть выше.
Именно в этой среде черпали свои кадры владельцы подпольных публичных домов, воры- домушники и прочие подонки, наживающиеся на человеческом горе. Промышляли на вокзалах и одиночки: педофилы, гомосексуалисты, другие извращенцы. Которых, естественно, в СССР не было!
Но старушка как-то не вписывалась в эти ранги. Она, скорей, напоминала святошу, бескорыстно помогающую “заблудшим душам”.
Вскоре ее внимание привлекли две девочки лет шестнадцати. Их одежда, а особенно чумазые лица сообщали внимательному наблюдателю, что ночуют они, где придется, что в Москве уже недели две и что все готовы отдать за кусок хлеба.
Девочки явно наслушались за этот период самых мерзких предложений, так что вели себя осторожно: ни с кем в контакт не вступали, от мужиков и парней шарахались. Они просили мелочь (“на билет” – стандартная формула попрошаек вокзалов) в основном у пожилых женщин. Но пожилые женщины в Москве рано утром – секта существ угрюмых и скупых. Так что перепадали подростками сущие гроши.
Старушка остановила девчонок, предложив им десять рублей. На десять рублей можно было купить два батона хлеба!
Девочки были благодарны и, стоило только старушке произнести сочувствующую фразу, начали изливать ей свои немудреные горести.
