Это как в кондитерской, никто не запрещает молоденькой девушке, новой продавщице, пробовать свой товар. Напротив, их даже поощряют. “Возьмите вот эту! возьмите же её! Попробуйте из всех этих замечательных баночек! Угощайтесь на здоровье!...” Через неделю они их больше не хотят, они наелись ими до конца жизни. Теперь они знают, что такое конфеты.
Буржуазия, что бы она о себе ни мнила, далеко не Всемирная История, она лишь преходящий момент. Её следует съесть вместе со всем остальным, как только она созреет. Она не должна требовать невозможного – необоснованных отсрочек и неподобающих промедлений. Настала роковая минута, час пробил. В двадцатых годах их дочерей брали в жёны, в 1942-ом общество сожрёт свою буржуазию. После выдачи зарплаты ими унавозят почву. Их уже превратили в консервы. Вот такую им окажут услугу. Они будут страдать, если станут упрямиться. Скоро их не станет совсем.
*
Для народа коммунизм – это хитроумный способ пробиться в буржуазию немедленно, под шумок базарной драки. Нахапать себе привилегий и больше не чесаться.
Город будущего для черни – это его личный особнячок, 500 квадратных метров земли, тщательно обнесённых оградой с четырех сторон, по возможности с канализацией, и чтобы никто ему не докучал. И чтобы всё это было заверено у нотариуса. Это мечта домашней хозяйки, мечта декадента, мечта женщины. Когда женщины доминируют до такой степени, что мужчины начинают мечтать подобно им, тогда можно смело сказать, что песенка спета, что благородство мертво, что страна превратилась в подстилку, как в военное, так и в мирное время, и может защищать себя только жалкими приёмами, что мужчины годятся только на роль взломщиков, которые потеряли проницательность и приобрели слащавость.
Кто в нём будет жить? жёлтые? белые? чёрные? чистые? смешанные? Может быть, мы все сдохнем во время пьянки-гулянки? Скорее всего, так оно и будет.
Словом, всегда будут и мужчины, и самодуры, подавляющее большинство, которым хоть кол на голове теши – их хата всегда с краю.
*
Ещё больший кретин, чем француз? Разве такое возможно? Особенно интеллектуал. Буквально одержимый всем, что связано с еврейской тарабарщиной. Сноб - мазохист. И расы не существует! И еврея не существует! А вот и я! Я знаю это! Я знаю то! И ого-го! И ого-га! Я настоящий скептик! Ах! Гобино – что за олух! А этот Монтандон – что за шут гороховый! И Мишле – что за продажная шкура! Я отправлю тебя плавать на потрясающей, сногсшибательной, пиздафонической пороховой бочке с сотней тысяч пушек, грохочущих туфтой на сотню тысяч ладов! и всегда против здравого смысла, против собственной крови, против самого себя, всегда во славу еврея, его апофеоза, его гения, его неоспоримого превосходства. И, как обычно, этот маленький еврей где-то там, за углом, притаился, ощерился, осторожничает… шпионит за очумевшим гоем… вот он, успокоился, уверился, приближается… видя, как всё горит синим пламенем… кладёт свою руку на этого недоумка!... поощряет его, подзуживает, ласкает, гладит его… по шерсти… против шерсти… ликует… Ах! старый добрый ариец, он никогда не меняется, всегда готов доставить радость своему еврею! Ах! он такой верный! Ах! он такой преданный! Ах, он такой сочный-пресочный! И вот он снова в деле, этот недоумок, исполненный подлинного, щемящего гуманитарного сознания.
“Ах! Чёрт возьми! Расы нет! Еврея тоже нет, едри вашу мать! Какой ещё еврей! Что за вздор! Что за гнусная мерзость! Что за фашистская дребедень! Разве это не позор для нашей эпохи – видеть подобных динозавров? а кровь невинных жертв! что течёт из сердец апостолов! толоча, растаптывая, разрывая на части саму субстанцию истины! её сияющую плоть и музыку!”
Маленький еврей упивается! Его охватывает неистовый экстаз! глядя на такого храбреца, говорящего такие прекрасные вещи! исполненного такого похвального энтузиазма! влюблённого! воодушевлённого до неузнаваемости! пускай это преобразит его! опьянит его до синих чёртиков! чтобы он был уверен, что рас больше не существует! Без ума и памяти от своего слюнявого триумфа! от того, что он может сколько влезет, хоть до потери чувств пороть свою ахинею…
“Я! поглядите! я! я! я! я сказал, что! что! что! и тыры-пыры! Раса то!... раса это! расы нету! нету! нету! нету!...” да и вообще он сам себе раса, раса “меня! меня! меня! меня! меня!”… Восемнадцать миллионов мудозвонов в одном флаконе.
*
Ну, конечно, само собой, я вас понимаю, это так прекрасно, так тонко, это такая редкость, такое изящество – искать и найти свою расу, выставить напоказ своё потомство, свой дух, благородство своего этноса. Эге! Вот что спасёт нас от вульгарности! заставит вас благоухать! Мы выведем самую роскошную породу! отборную! элитную! что будет дальше?... Это избавит нас от всех бед…
Раз так, то что, по-вашему, такого ценного во “французе”, что стоило бы сохранить? Оскудеет ли хоть немного мир, если он вдруг возьмёт и исчезнет? Самым настоящим образом потонув в грязи афро-азиатских совокуплений? Возможно…
