Когда едва проклюнувшиеся, но острые зубки перегрызли ей бивень, было не больно. Неприятно, но не больно. Она понимала, что такова цена любви. Дети растут, а ее слоненок рос ну очень быстро. И разум его не всегда поспевал за изменениями тела. Она не слишком переживала из-за бивня. Изредка, ловя свое отражение в зеркале, она думала, что выглядит все еще отлично. Отсутствующий бивень придавал ей лихой и немного опасный вид. К тому же удивление на лице слоненка стоило тысячи бивней.
Когда он сломал ей глаз, было больно. Но боль пришла изнутри. Из того места, где у настоящей слонихи находится сердце. Она могла понять случайность, глупость, совершенную несмышленышем, но жестокость была ей чужда. Откуда плюшевой слонихе знать, что детская любознательность зачастую идет рука об руку с жестокостью!
Когда он прижигал ей хобот зажигалкой, она лишь порадовалась, что глупый слоненок не спалил весь дом. Боли не было. С ожогом на хоботе внутри ее что-то перегорело. И тем еще более странно выглядело осознание, что любовь слоненка к ней не стала меньше. Просто спряталась. Ушла на глубину, как огромная сверкающая рыба.
С тех пор она жила словно наполовину. Одна ее часть чувствовала любовь слоненка, который размерами к этому времени почти догнал своих двуногих родителей. Чувствовала – и переживала, что он стыдится ее. Прячет от чужих глаз. И больше не засыпает на ее мягком боку. Другая часть – обожженная, сломленная, разорванная – не чувствовала ничего.
Даже ненависти.
Славка– Это Розочка, – с трудом вымолвил Славка. – Она девочка.
– Тот кринжовый слоняра! – воскликнул Ярик, но стушевался под яростным взглядом друга. – Кхм… это самое… а он-то здесь при чем?
Но раньше чем Славка открыл рот, Жан хлопнул себя по бедру:
– А я понять не мог, почему проход открылся! Вот, значит, как это работает. Игрушка…
– Эй, погодите! – Заправляя выбившуюся прядь, подошла встревоженная Лена. – Что за дела? Она тоже из этих, оживших?!
– Ты же говорил, это Скорпион!
Сбрасывая нервное напряжение, все загалдели, будто стая грачей. В Розочку тыкали пальцами, щипали, норовили вырвать из рук. Внезапно Славке стало обидно до слез. Захотелось спрятать старую потрепанную игрушку за спину, укрыть собой, как, бывало, в далеком детстве он укрывал ее одеялом, укладываясь спать.
– Это Розочка! – заорал он не своим голосом.
И все стихло. Недоумевая, друзья смотрели друг на друга, и в каждом взгляде проскальзывал жгучий стыд. Славке и самому было чудовищно стыдно. За поведение друзей, за свой гнев, но более всего – за давнее предательство существа, которое по-прежнему считало его, неблагодарного Славку, своим другом. Он сглотнул подступающие слезы:
– Она девочка, и с ней так нельзя. Вы не смотрите, что она… ну, я за ней не очень хорошо следил. Я говорил Ярику – друг из меня так себе…
– Фигню ты говорил. Ты хороший друг. – Ладонь Ярика сжала его плечо, но Славка помотал головой:
