— Старшина я вам запрещаю! Старшина резко встал, и грустно глянув на летёху, проговорил:
— Там Анюта умирает, а ты…
Меня, стало разбирать нечеловеческое зло, чувствуя, что сейчас я кого то убью, повернулся к лейтенанту и начальствующим голосом спросил:
— Ваша ведомственная принадлежность?
Тот, помедлив мгновенье, ответил:
— РККА.
— Тогда, как старший по званию, являясь представителем ГУГБ, я вам приказываю! Немедленно доставить меня к раненой! — конечно я рисковал, честно говоря пока не знаю, к какому ведомству отношусь, но будем считать де-факто, что к НКВД или ГУГБ.
Зло зыркнув на меня, лейтенант приказал:
— Старшина отведите!
Я повернулся к Семёну и глазами показал, на посматривающего на нас с интересом генерала, тот кивнул головой в ответ и я повернувшись побежал догонять старшину. Молча, дошли до лёжки разведчиков и там я увидел совсем безрадостную картину. Девушка была в очень плохом состоянии. Разрезав бинты и оголив спину, даже я сразу понял нужно оперировать и доставать пулю или начнётся гангрена. Поднял голову и посмотрел, на молча сидевших вокруг разведчиков.
— Я могу доставить её к врачу, где то через два-три часа полёта. Поднимаем и несём к самолёту или она умрёт здесь — сам взялся за угол плащ — палатки, мужики взялись за другие и мы понесли. Подошли к самолёту и аккуратно занесли в кабину. Тут как раз закипел чайник. — Семён завари на всех — сказал я, а сам пошёл к молчавшему летёхе — Отойдём лейтенант.
Когда мы отошли метров на пятнадцать я повернулся и спросил:
— Скажи лейтенант, сколько миллионов населения ты готов положить ради победы или выполнения задания?
— Да хоть всех — зло ответил лейтенант.
— И кому кроме тебя нужна такая победа? Это дорогой товарищ не победа, а проигрыш по всем фронтам, разгром и полная капитуляция коммунизма. Кто будет восстанавливать всё разрушенное? Кто будет рожать новых граждан страны? Кто будет защищать рубежи нашей великой Родины? Ты, да я, да мы с тобой? Кому нужна страна, в которой нет граждан? Нет, лейтенант! Я с такой политикой не согласен! Пусть лучше героически сдохнут за свою Родину и Фюрера всё население Германии! Нам надо беречь людей, ценить их. Нас очень мало! Очень! Всего 200 миллионов, а кругом одни враги. Которые только и мечтают, что бы мы быстрее сдохли, а все наши земли достались им даром. Неделю назад, мой отряд уничтожил вражеский аэродром. Уничтожили больше тридцати самолётов и больше трёхсот солдат и офицеров вермахта, включая двух генералов и три десятка известных асов. Уничтожили все склады и здания и при этом, мы не потеряли ни одного человека убитыми или ранеными. Вот так надо воевать, думая головой, а не задницей. Надоели идиоты, которые штыками пытаются танки проткнуть. Вот откуда их столько в нашей стране? Со всего мира съехались? Сколько можно к людям, как к скоту относиться? Это же наши люди! Наши! Советские! Других нет и никогда уже, не будет! Понимаешь лейтенант! Не будет! Если мы их всех на поле боя бездумно положим, ради Победы, с кем дальше жить будем? Да и зачем? — я молча развернулся и побрёл обратно к самолёту.
Семён дал мне кружку и спросил:
— Завожу командир?
Я кивнул головой и глотнул горячего кофе. Лейтенант подошёл и взял кружку, глотнул и сказал мне:
— Вот прилетишь в штаб фронта и скажи это всё генералу армии Жукову!
Я взглянул на него и ответил:
— Я это не только Жукову, но и Сталину скажу и всем, кто там будет! У меня смелости хватит, не переживай!
— Вот и расскажи товарищу Сталину, как генерал армии Жуков чужих невест насилует! — зло ответил мне лейтенант.
Я развернулся к нему и твёрдо сказал:
— А вот с этого места товарищ лейтенант, рассказывай подробней!
Примерно через час гроза пошла дальше, а мы, попрощавшись с разведкой, пошлина на взлёт. Как только взлетели, мы с генералом перевязали радистку. Она потихоньку бредила и всё звала маму. Жар у неё усилился, я обтирал её разбавленным спиртом. Запах стоял в кабине ещё тот, Семён рассмеялся и сказал, при посадке у него отберут права за управление самолётом в нетрезвом виде. Посмеялись. Генерал смотрел, как я ухаживаю за радисткой и вдруг спросил:
— Скажите Сергей у вас большая семья?
От моего взгляда он забился в угол. Я еле разжал зубы от ненависти. Генералу было не по себе от моего резко изменившегося настроения. Я стал рассказывать ему, как убили отца, как насиловали сестёр, как я умирал захлёбываясь кровью и слышал крики о помощи сестёр. Как здоровый немец рылся в наших вещах, весело насвистывая песенку и довольно улыбался, когда находил, что то интересное. Как снисходительно поглядывал на умирающего от дикой боли меня. Рассказал, как очнулся и похоронил семью. А теперь у меня очень большая семья, это все кто сопротивляется вам господин генерал, закончил я. Тот сидел, опустив голову, потом взглянул на меня и сказал:
