На крыльце стоял капитан-адъютант и делал вид, что он ничего не видел. Только смеющиеся глаза выдавали его с головой.
— Дядя Миша я его забрала — крикнула Тамара и запрыгнула в открытую бойцом водителем дверь.
Я отдал честь капитану и тоже запрыгнул в салон машины. Правда, что это за модель машины я не знал. Тома сидела у окна, отвернувшись от меня, кусала от досады губу. Я её понимаю, какой-то мелкий шкет, наговорил комплиментов и выставил дурочкой перед всем штабом, ну это она так думает. В юности всё выглядит в одном цвете, а в старости совсем в другом. Мы ехали молча, я не выдержал и повинился.
— Прости, я не хотел тебя обидеть или посмеяться над тобой. Просто ты в тот момент была так похожа на мою сестру, что я повел себя как с ней! Не обижайся, пожалуйста? — повинился я за свою фамильярность.
Тома подняла голову, посмотрела мне в глаза и спросила:
— Как её зовут? — Звали! Её звали Даша! Всю мою семью убили немцы. Я один чудом выжил — ответил я.
— Прости, я не знала! — стала извиняться Тома и в этот момент, я услышал залп из винтовок. Закрутив головой, увидел строй солдат с винтовками, человек восемь и командира, судя по форме из НКВД.
— Окруженцев расстреливают — ехидно ухмыльнулся водитель.
— А ну стой! — закричал я.
Водитель с буксом остановился и с испугом взглянул на меня.
— Ждите меня здесь! — скомандовал, выскочив из машины и быстрым шагом, пошёл к расстрельной команде. Там уже подвели к вырытой яме, новую партию казнимых. Командир скомандовал:
— Целься!
Я сходу крикнул:
— Отставить! Что здесь происходит? Опешивший лейтенант НКВД смотрел на меня, не понимая как себя вести. Решив переть буром, представился:
— Командир партизанского отряда специального назначения младший лейтенант Калинин. Что здесь происходит товарищ лейтенант? Тот немного очухавшись, попросил мои документы. Достал своё новенькое удостоверение и протянул лейтенанту. Он его внимательно прочитал несколько раз, видимо не до конца веря в то, что видит, а потом ответил:
— Расстреливаем предателей и дезертиров, согласно приказу №270.
Забрав своё удостоверение, попросил его документы. Лейтенант всё ещё шизея от моей наглости механически протянул мне своё. Взял его в руки и развернулся к предателям и дезертирам. Прошёлся вдоль строя и не увидел там ни одного предателя. С некоторых пор я стал их чувствовать, не знаю как, но я фиксировал их мимику и эмоции, они были для меня как открытая книга. В этом строю предателей не было, я чувствовал только непонимание, обиду, разочарование, боль от невозможности изменить ситуацию, ни одной мысли о предательстве в строю я не чувствовал. А вот эмоции лейтенанта я чувствовал прекрасно и они мне категорически не нравились, если он из НКВД, то я балерина из большого театра. Причём Прима-балерина! Чем дальше я прокачивал ситуацию, тем больше она меня не устраивала. Да здесь явно, целая команда шпионов работает под НКВД. Удостоверение сто пудово липовое, у меня даже руки вспотели от нежелания открывать его. Что же делать? Мне просто необходимо, что бы он первый в меня выстрелил, тогда есть шанс, взять всех живыми. Ладно работаем, что-что, а бесить людей я умею. Развернулся к лейтенанту и стал действовать Ва-банк.
— Скажите лейтенант, а директиву 22–18 до вас доводили? Приказ главкома №227? Вижу по вашей реакции вы даже не в курсе, о чём я говорю? Это прискорбно. Я имею специальные полномочия, проверить их вы можете, созвонившись с командующим оперативной группой генерал-лейтенантом Калининым! — сразу уловив наши одинаковые фамилии, глаза у лейтенанта нехорошо заблестели, даже не надейся голубок. — Согласно директиве 22–18, командиры партизанских отрядов особого назначения имеют право отбирать для себя бойцов из числа вышедших из окружения и побывавших в немецком плену, но не запятнавших себя убийствами и предательством — я резко развернулся к расстреливаемому бойцу — Имя, фамилия, звание, воинская специальность?
— Красноармеец Петров Иван, артиллерист — наводчик. Вышел из окружения в составе сводного отряда из под Могилёва — спокойно ответил боец.
— В чём вас обвиняют? — уточнил я.
— В утере личного оружия. Моя винтовка была разбита попаданием осколка, не таскать же мне её с собой, заменил на целый немецкий карабин, с ним и вышел — с ухмылкой ответил боец.
Я удивлённо оглянулся на нервничающего лейтенанта, бойцы расстрельной команды тоже недоумённо поглядывали на своего командира. Я шагнул к следующему, вернее следующей, девушке лет двадцати, с синяком на лице и разбитой губой.
— Ефрейтор Камулькова Анна, радистка и телефонистка. Обвиняюсь в умышленной утере радиостанции. Все радиостанции, телефонные аппараты, провода закопали по приказу командования. Командир, отдавший приказ в госпитале, без сознания — также спокойно ответила девушка.
Я развернулся к лейтенанту и увидел, как он отправил одного из бойцов видимо за помощью и зло смотрит в мою сторону. Раскрыл его удостоверение, следа от скрепки нет и быть в принципе не может, скрепка из нержавейки. Захлопнул его и сказал для всех громко:
