Произошло преступление, от которого литераторы всего мира в шоке! Похищен попугай, видевший и слышавший самого Хемингуэя…
Разумеется, о похищении узнал весь мир.
Понадобилось несколько дней, чтобы всё значение этой новости с Кубы поняли и в Соединённых Штатах, и в Париже, и в маленьком уютном кафе в Памплоне, где так великолепны напитки, а погода почему-то всегда самая лучшая.
Но когда смысл этой новости дошёл, все повисли на телефонах, Мадрид вызывал Нью-Йорк, Нью-Йорк же кричал на юг, Гаване: «Проверьте, пожалуйста, обязательно проверьте — неужели такое безумие возможно?»
А потом пробилась женщина из Италии, из Венеции, расслышать всё, что она говорила, было трудно — разобрали только, что она звонит из бара «У Гарри» и просто уничтожена, то, что случилось, ужасно, ведь над культурным наследием нависла страшная опасность.
Потом, меньше чем через час, мне позвонил прозаик и бейсболист — в своё время он был закадычным другом Папы, а теперь жил половину года в Мадриде, половину в Найроби. Он плакал, или, во всяком случае, так казалось.
— Расскажи мне, — попросил он с другой стороны земли, — что на самом деле произошло? Каковы факты?
А факты были таковы: в Гаване, километрах в четырнадцати от «Финки Вихии», усадьбы Папы, есть бар, который он посещал. Тот, где в его честь назвали коктейль, а вовсе не тот, шикарный, где он встречался с литературными светилами вроде К-к-кеннета Тайнена и… э-э… Т-теннесси У-уильямса (как проговорил бы это мистер Тайнен). О нет, это совсем не «Флоридита»; сюда приходят без пиджаков, столы здесь из необструганных досок, пол посыпан опилками, а большое зеркало по ту сторону стойки — словно грязное облако. Сюда Папа шёл, когда во «Флоридите» был слишком большой наплыв туристов, которым хотелось познакомиться с мистером Хемингуэем. И то, что здесь теперь произошло, не могло не стать большой новостью, большей, чем то, что он говорил Скотту Фицджеральду о богачах, большей, чем история о том, как в давно прошедшие времена он набросился в кабинете у Чарли Скрибнера, издателя, на Макса Истмена. Новость касалась дряхлого попугая.
Жила эта преклонных лет птица в клетке, а клетка пребывала на стойке бара, о котором идёт речь — теперь он называется «Куба либре». Там старый попугай обитал уже почти тридцать лет; это означает, что он жил там всё время, пока Папа жил на Кубе.
И самое главное: с тысяча девятьсот тридцать девятого года, когда Папа поселился в «Финке Вихии», он знал попугая и с ним разговаривал, и попугай с ним разговаривал тоже. Шли годы, и люди стали поговаривать, что Хемингуэй начал говорить, как этот попугай, однако другие утверждали: нет, это попугай стал говорить, как Хемингуэй! Бывало, Папа поставит свои стаканчики на стойке в ряд, сядет перед клеткой и заведёт с птицей разговор, интересней которого ты не слышал, дня на четыре подряд. К концу второго года их знакомства попугай знал о Хеме, и Томасе Вулфе, и Шервуде Андерсоне больше, чем сама Гертруда Стайн. Больше того, попугай даже знал, кто такая эта Гертруда Стайн — трудно поверить, но знал. Только скажешь «Гертруда», и попугай цитирует: «Голуби с травы увы».
А то, бывало, когда очень попросят, попугай заведёт: «Были этот старик, и этот мальчик, и эта лодка, и это море, и эта большая рыба в море…» А потом замолчит и съест крекер.
Так вот: эта сказочная птица как-то в воскресенье, под вечер, исчезла из «Куба либре» вместе со своей клеткой.
И вот почему надрывался теперь мой телефон. И вот почему один из самых популярных журналов получил от государственного департамента специальное разрешение и самолётом отправил меня на Кубу: вдруг мне повезёт, и я найду там хотя бы клетку, или хоть что-нибудь, оставшееся от птицы, или похитителя. Статья, сказали мне, нужна лёгкая и незлая, с подтекстом. И, если уж говорить всю правду, мне самому было любопытно. Слухи об этой птице доходили до меня и раньше. Непонятно, что именно, но что-то во всей этой истории не оставляло меня равнодушным.
Я сошёл с реактивного лайнера, на котором прилетел из Мехико, взял такси и покатил через Гавану к этому странному маленькому бару.
И каким-то чудом я всё-таки смог туда проникнуть. Едва я перешагнул порог, как со стула вскочил смуглый человечек и закричал:
— Уходите! У нас закрыто!
Он выбежал и стал навешивать на дверь замок, показывая этим, что и в самом деле хочет закрыть заведение. На столиках было пусто, и ни за одним из них никто не сидел. Когда я вошёл, он, видно, просто проветривал помещение.
— Я насчёт попугая, — сказал я.
— Нет, нет, — закричал он, и мне показалось, что глаза у него стали влажными, — не желаю разговаривать! Это свыше моих сил. Не будь я католиком, я бы уже убил себя. Бедный Папа! Бедный Кордова!
— Кордова? — удивлённо выдавил я из себя.
— Так, — прорычал он, — звали попугая!
— Ну да, — мигом нашёлся я. — Кордова. Я приехал его спасти.
Он уставился на меня и заморгал. Словно тень легла на его лицо, потом — солнечный блик, а потом снова тень.
— Невозможно! Вы? Нет, нет! И никто не сможет! Кто вы такой?
