И он действительно рассказывал — так увлечённо, с такой искренней страстью, что его долго не решались перебить. Попутчик преображался и словно вовсе забывал, что находится в зале суда, а не за университетской кафедрой. В глазах загорался живой огонь, улыбка делалась особенно яркой, из интонаций исчезала трескучая насмешка.
В такие моменты Мэй не могла отвести взгляд от экрана. Она не считала Попутчика привлекательным — под холодным изучающим взглядом его лицо и фигура вовсе не казались особенными. Но тепло, с каким он говорил о своих исследованиях, не давало взгляду долго оставаться холодным. И Мэй вдруг обнаруживала, что ей нестерпимо хочется рисовать этого вдохновенного рассказчика. Его острым подвижным чертам невероятно шёл уголь, и она делала бессчётное количество набросков — зная, что никогда и никому их не покажет.
Маска была пригнана очень плотно — почти вросла в кожу. И Мэй поверила бы этой иллюзии, если бы не случайность.
Боясь помешать разговору, Мэй выждала пару минут и лишь после этого решилась продолжить путь.
Двое стояли у окна и молчали, но молчание это казалось таким густым, что им можно было захлебнуться. Случайная свидетельница плыла сквозь эту напряжённую тишину медленно, с опаской.
Оборотень мягко потрепал собеседника по плечу и, очевидно не найдя других слов, двинулся прочь. Тихо идя следом в надежде обнаружить наконец выход из сложно устроенного здания, Мэй невольно посматривала в сторону — на неподвижную, неестественно прямую фигуру у окна.
Если бы Рэд Рэдли не сбился с шага, будто подавив желание обернуться, Мэй приняла бы фразу, брошенную небрежно, с приглушённым вздохом, за обман слуха…
— Мэй?
Реальность обрушилась калейдоскопом эмоций, звуков и запахов. Ослепила, оглушила, вздёрнула на вершину восторга и тут же погасла, оборвалась перетянутой струной.
— Мэй, ты в порядке?
Обеспокоенное лицо Джо, оказавшегося вдруг совсем рядом, дрожало за радужными переливами наполнивших глаза слёз. А мир был серым и пустым. Вокруг по-прежнему смеялись, танцевали и радовались жизни, но эта радость была настолько чужой, что застревала в горле осколком гранита.
«Это не моё. Я не имею на это права. Я никогда не почувствую этого по-настоящему».
— Пойдём. Давай выйдем на воздух.
Прикосновение было заботливым и оттого почти болезненным. Мэй вырвалась из готовых замкнуться объятий и резко встала. За несколько секунд, понадобившихся сокурснику, чтобы справиться с удивлением, она совладала с лицом и дыханием, привела в порядок осанку и попыталась принять как можно более надменный вид.
— Отличный повод распустить руки, Джо.
Неважно, что обвинение несправедливо. Нет, не так: хорошо, что оно несправедливо. Это гораздо обиднее. Ведь он старается быть галантным, а она…
— Я просто хочу помочь.
И снова руки — уже менее уверенные, но всё ещё готовые поддержать.
А в груди — гулко и темно, как под сброшенным на землю колоколом.
— И заодно — полапать неосторожную девушку. — Вот так. Главное — побольше яда в голосе. — За лёгкой добычей — в другую кассу.
Она отвернулась и зашагала прочь, зная, что он не пойдёт следом. Зная, что грубый удар попал в цель. Зная, но не чувствуя.
Бал шумел вокруг — одновременно навязчивый и равнодушный. Музыка била по ушам. Где-то танцевали, разговаривали, смеялись — будто за толстым стеклом. И Мэй хотелось разбить его, чтобы вновь стать частью живого мира по ту сторону невидимой преграды. Но пустота в груди напоминала: это — чужое. Ты не сможешь быть с ними. Чувствовать с ними. Ты — наблюдатель. Лишний элемент в этой сложной системе привязанностей, тепла, дружеских жестов и глупых нежностей. И когда ты уйдёшь, никто этого не заметит.
«Так почему не сейчас?»
Она шла не разбирая направления. На неё не обращали внимания — задевали плечами, иногда дежурно извинялись и тут же отворачивались, возвращаясь к разговорам. Голоса сливались в раздражающий шум, нестройно ударяющий по нервам. Зал превратился в огромную клетку, в гудящий улей, из которого не было выхода.
«Вырваться. Исчезнуть. Прямо сейчас — пока мир жалит яростно и больно. Пока не страшно».
