Мэй плохо помнила, как оказалась в оранжерее. Желая сбежать от Джо, растерянная, заплаканная, она бездумно кружила по залу, и когда праздничная суета сделалась невыносимой, выход оказался слишком далеко, а лестница на балкон — заманчиво близко. Если бы не запертые двери, Мэй скрылась бы в одной из привычных аудиторий, но пришлось остановиться здесь.
Сойдя с центральной тропы, она углубилась в дальнюю часть зимнего сада, осторожно пробралась через переплетения лиан, раздвинула широкие листья преградившей путь монстеры и вышла на уединённую площадку, окружённую живыми стенами папоротников. Маленький искусственный пруд с разноцветными рыбками, обсаженный невысокими кустами азалий; два деревянных стула с резными спинками; волшебный вид на город. Мэй не представляла, кто и для чего обустроил этот оазис, обнаружить который можно было либо случайно, либо, напротив — точно зная, где искать. Но сейчас он был идеальным местом, чтобы скрыться и прийти в себя, не обрушивая ни на кого последствий собственной неосторожности.
Головокружение, вызванное резким перепадом эмоций, почти прошло, но пустота никуда не делась. Мэй помассировала виски, медленно вдохнула свежий вечерний воздух — смакуя, стараясь не упустить ни одной ноты тонкого цветочного аромата.
«Это всего лишь отдача, — напомнила она себе. Подумав, сняла туфли и поставила их на пол рядом с балюстрадой — едва ли её любимые бежевые лодочки с честью переживут падение с четвёртого этажа, если вдруг соскользнут с ног. — Скоро станет легче. Когда-нибудь точно станет легче».
Мэй устроились на широком ограждении балкона, лицом к вечернему городу. Оценила фотогеничность собственных ног на фоне далёкой серой брусчатки. Пожалела, что оставила дома фотоаппарат.
Высота покалывала нервы, мышцы медленно сковывало напряжением. Тело вдруг сделалось жёстким, неподатливым, словно камень, и Мэй представила себя мраморной птицей — неподвижной и бесчувственной. Декоративным украшением, которому никогда не сдвинуться с места. По своей воле — точно нет. В этом сквозила какая-то злая ирония, потому что настоящего страха Мэй не испытывала. Тело реагировало на возможную опасность, но в груди было по-прежнему холодно и пусто. А какой хорошей казалась идея…
Предупреждая Мэй о подобных выходках дара, бабушка рассказывала, что справиться с ними помогают сильные ощущения: смех, нежность, боль… Лучше, конечно, лечиться чем-нибудь приятным, но источники радости, к сожалению, не всегда оказываются под рукой.
Мороженое бабушка обожала и называла его лекарством от всех болезней, кроме, разве что, ангины. Мэй в целом разделяла это мнение, но сейчас одним мороженым явно было не спастись.
Мальчиков универсальным лекарством считала не только бабушка, но и мама. Мэй этот подход отвергала. И надеялась, что её семья никогда не узнает, почему. В конце концов, проверка спорной гипотезы была не лучшей из её идей. Хотя тогда она думала иначе. Шестнадцать лет — не тот возраст, когда легко признаёшь ошибки. В шестнадцать лет ты точно знаешь, чего хочешь от жизни вообще и от каждого её момента в частности. Сомнения и поиски начинаются позднее.
Шестнадцатилетняя Мэй в своих желаниях разбиралась лучше кого бы то ни было. И, пойманная в сети одиночества, зависти и любопытства, подошла к делу со всей возможной ответственностью. Объект для эксперимента она выбирала долго и тщательно — будто вычисляла с точностью до градуса тот уровень тепла, который могла себе позволить. Парень из выпускного класса был привлекателен, не обременён излишней чуткостью, а главное — достаточно популярен, чтобы всегда получать то, чего хочет, и не останавливаться на достигнутом. Мэй позволила ему захотеть. И позволила получить — легко и без видимых сомнений, в квартире его уехавших за город родителей, на идеально мягкой кровати, в окружении спортивных наград, под одобрительными взглядами футболистов с фанатских плакатов.
Продолжения у истории не было. О случившемся никто не узнал, и это устроило обоих. На выпускной участник эксперимента пригласил уже другую девушку, и Мэй сочла этот итог удовлетворительным. Не оплакивать же всерьёз девичью честь, отданную добровольно в обмен на желанный опыт. А то, что сакрального в этом опыте оказалось не больше, чем в зачёте по физкультуре — так разве это не было очевидным? И то, что этот опыт хотелось не просто смыть — содрать вместе с кожей, впитавшей чужие прикосновения, чужой пот, чужое дыхание, — разве это не было предсказуемым результатом и справедливым наказанием?
