— Причём резко и неожиданно. Я растерялась и запуталась. И тогда бабушка сказала, что мир, и люди в нём, и все их мысли и эмоции — это один большой узор. Как будто огромное вышитое полотно. И что у каждого в нём — свой цвет и своя нить. И что когда я эту нить почувствую, смогу делать с ней что угодно — хоть перекрасить, хоть узлом завязать… Только потерять не смогу, потому что это моя суть, а её потерять невозможно, даже если я сама не знаю, в чём она заключается. Так что… Как бы ни менялись условия твоей задачи, ты всё равно решаешь её через одни и те же константы. И вот они как раз и есть самое важное. Потому что ты — не ответ. Ты — способ решения.
Мэй замолчала, и Крис тоже заговорил не сразу. Он обдумывал её слова, взвешивал на внутренних весах, примерял, как непривычные линзы.
— Хотел бы я познакомиться с твой бабушкой, — улыбнулся наконец. И пожалел о слетевшей с языка фразе прежде, чем собеседница успела ответить. Улыбка погасла сама собой. — Мне нужно было промолчать, да?
Мэй отрицательно качнула головой.
— Шесть лет прошло. — Тишина ещё немного покружила над ними и снова прервалась негромким, чуть взволнованным голосом: — Она обещала, что когда-нибудь эта сложность перестанет меня пугать, потому что я научусь любоваться узором. И почувствую себя его частью. И, кажется, я только сегодня поняла, что она имела в виду.
Мэй медленно обводила взглядом холмы и небо, реку и город — будто впитывала их, дышала ими и не могла надышаться. И улыбалась мягкой, блестящей от слёз улыбкой. И Крис совсем не чувствовал её страха, потому что для страха больше не было места.
— А ещё она говорила, что нить никогда не обрывается просто так. Что она заканчивается там, где ей нужно закончиться, чтобы узор продолжался, оставаясь гармоничным. И если мы не понимаем, для чего это нужно, то лишь потому, что не можем видеть всей картины. А на самом деле даже самая короткая нить вносит что-то своё. Даже самая короткая нить навсегда остаётся в узоре.
Слёзы склеивали её ресницы, текли по щекам, отражая голубизну неба и радужные солнечные блики.
— Иногда я думаю, что если буду достаточно незаметной, то моя нить не оборвётся дольше. Если есть кто-то, кто создаёт эту картину… Может быть, как только я сделаю что-то по-настоящему значимое, он решит, что я выполнила свою задачу и больше ничего не могу привнести в узор. Или, наоборот, привнесу в него что-то, если моя нить завершится сейчас, какой-нибудь эффектной завитушкой. Особенно если эта завитушка может повлиять на путь какой-то другой нити. Более важной. — Мэй странно усмехнулась. — Но это всё глупости, конечно. Иногда никакого высшего смысла нет. А есть, например, реверсивная гиперфункция поля. Такая дурацкая наследственная болезнь, которую даже диагностировать заранее нельзя. Есть группы риска, и больше ничего. Нельзя предугадать, когда случится приступ. Просто человек отключается — и всё. Пять, десять минут — и его нет. И ты ничего не можешь сделать. Только стоять рядом и смотреть, как его убивает собственное поле. Просто так. Без причины.
Мэй тихо всхлипнула, и Крис коснулся её руки. Просто коснулся — не пытаясь смягчить её эмоции, не пытаясь делиться своими. Как будто вовсе не существовало ни его поля, ни её дара. Коснулся в бесхитростном жесте, от начала времён говорящем одно — самое простое и самое важное.
Я рядом.
— У меня есть причины держаться подальше от людей, Попутчик, — сказала Мэй. — Но я не хочу, чтобы это было нашей последней встречей.
Система координат поплыла, кувырнулась, завертелась юлой. А когда заняла прежнее положение, Крис удивлённо обнаружил, что в ней появилась новая ось.
* * *
— И что ты будешь делать дальше?
Время перешагнуло полуденную отметку. Тени поблёкли и съёжились. Крыша заброшенной шестиэтажки прогрелась так, что с неё пришлось ретироваться вниз, на затенённую пыльную лестницу.
— Отвезу тебя домой и поеду в больницу.
Попутчик спускался с какой-то намеренной медлительностью, будто желая растянуть слишком короткую дорогу, и Мэй всё время хотелось его поторопить. То, что она позволила себе забыть о времени, кололо стыдом. Впрочем, в движениях спутника не было ни скованности, ни болезненной осторожности. Хромота, и раньше-то едва заметная, исчезла вовсе.
— Поговорю с Джин, — продолжал Попутчик. — Расскажу про Тину. Наверное. — Он улыбнулся. — Может, действительно придумаем что-нибудь, что всех устроит. В конце концов, она обещала в случае чего не запихивать меня в стационар и лечить на дому. Надо будет напомнить.
— Ты ведёшь себя как ребёнок, который боится больниц и врачей, — усмехнулась Мэй и получила в ответ карикатурно-многозначительную мину и неопределённо разведённые руки.
— Может и боюсь. Но даже если нет — зачем торчать в больнице, когда у тебя есть личный доктор, готовый подлатать твоё поле как-нибудь за чашечкой кофе?
