Он был уверен, что она поймёт, но всё равно обрадовался так, будто это стало неожиданностью.
А ведь ещё утром он не смог бы представить, что способен испытывать — не изображать, а по-настоящему испытывать! — такие эмоции рядом с фонящими холодной энергией медицинскими приборами, в окружении чужих страхов, боли, слабости — неизбежной начинки любого больничного стационара. Как не смог бы представить ситуацию, в которой потеря чувствительности будет казаться уместной, несмотря на все возможные риски. Однако сейчас именно такой она и казалась. Потому что не чувствовать эмоций Мэй было пусть и немного непривычно после всего, что случилось за последнюю неделю, но очень правильно.
А ещё очень правильно было сидеть здесь, на границе отброшенного настольной лампой светового пятна, прислоняться плечом к жёсткой стене, перекатывать в пальцах треснувшую гранатовую бусину и говорить, говорить, говорить, отгоняя дурные предчувствия, подменяя тревожные воспоминания историями из прошлого, достаточно далёкого, чтобы не пугать и не жалить.
Вот только чем больше Крис говорил, тем больше ему хотелось замолчать и послушать. Потому что он мог не чувствовать Мэй, но не видеть её — не мог. Не мог не замечать отведённых взглядов, нервно сжимающихся пальцев, напряжённых плеч. Не мог не слышать, как меняется её голос, то и дело соскальзывая с иронии на тревожную резкость. И не мог списать всё это на недавний приступ, на страх за чудом сохранённую жизнь. Никак не мог — после того, как в ответ на попытку успокоить, в ответ на обещание защиты получил яростный взгляд из-под влажно слипшихся ресниц. И почти услышал звонкое, отчаянное: «Не смей!»
Днём — подумать только, ведь ещё и суток не прошло! — на крыше недостроенного учебного корпуса Крису казалось, что всё наконец-то встало на свои места. И Мэй была такой спокойной, такой счастливой — словно разом избавилась от всех мучительных сомнений. А сейчас сомнения вернулись — и не просто вернулись, а вгрызлись в жертву с удвоенным энтузиазмом. Потому что неопределённо далёкое будущее стало вдруг настоящим.
Крис не был уверен, что сможет разрешить терзавшие Мэй противоречия. И тем более не был уверен, что легко примет любой её выбор. В конце концов, он мог совершенно искренне обещать, что исчезнет из её жизни, если она этого захочет, и мог верить собственным обещаниям — ровно до тех пор, пока не сомневался, что исчезать не придётся. И всё же видеть, чувствовать — уже не полем, а каким-то иным, необъяснимым наитием — как её тянут в разные стороны, разрывают на части одинаково непреодолимые желания… Это определённо было выше его сил. Хотелось сделать хоть что-то: вызвать на откровенность, спровоцировать, выслушать, опровергнуть, да пусть бы и разругаться в пух и прах, если вдруг от этого ей станет легче. Всё лучше, чем вот так. Лучше, чем наблюдать, как она заталкивает противоречия всё глубже, комкает, сминает, запутывает окончательно и смотрит одновременно умоляюще и требовательно: говори, не останавливайся. Как будто его слова — доски, которыми можно заколотить двери и окна, чтобы не выпустить нежеланные эмоции наружу. Чтобы забаррикадировать боль в самом дальнем чулане и забыть о её существовании.
Крис дотянулся до кувшина с водой. Не спросив разрешения, глотнул прямо из горлышка.
«Ненавижу анестезию», — повторил про себя, чувствуя, как ни с того, ни с сего уплотняется в груди нервное напряжение.
— Что-то не так? — тут же среагировала Мэй, очевидно заметив излишнюю резкость его движений. — Позвать кого-нибудь?
Крис сделал ещё один глоток и вернул кувшин на тумбочку.
— Не надо. — Изображать беззаботность не стал, чтобы собеседница не почувствовала фальши. Лишь дёрнул уголками губ, обозначая улыбку. — Ничего страшного.
Она не сдвинулась с места, не попыталась возразить, но взгляд остался насторожённым.
— Если ты не заметила, — её сдержанная забота всё же заставила его улыбнуться чуть шире, — я никогда не врал тебе насчёт моего состояния. И не собираюсь начинать. Так что если я говорю «ничего страшного», значит, и правда ничего страшного. Веришь?
— Верю, — легко согласилась Мэй. Наконец отложила ожерелье на тумбочку. Обняла колени и устроила на них голову, искоса глядя на Криса. — Верю, что ты не хочешь меня обманывать. Но не знаю, насколько адекватно ты можешь оценивать своё состояние.
— Очень адекватно, — заверил он, приняв серьёзный вид. — Когда не отвлекаюсь на что-то более важное и не занимаюсь самовнушением — очень адекватно.
