- Да, конечно. Идите и доказывайте, Мария Захаровна. Сдается мне, что ваши знания флоту весьма потребны будут-с.
Все посетители вышли.
- Николай Иванович, опишите, если не трудно, характер тех болезней или травм, что вы собираетесь мне предъявить как экзамен.
- Извольте, сударыня. Но позвольте для начала предложить вам место в пролетке... Так вот: заряд пороха загорелся, и четверо нижних чинов получили сильные ожоги. У одного выжжены глаза. Второй: кисть правой руки сгорела чуть не до костей. Я всерьез думаю об ампутации. Ну, а третий и четвертый - просто ожоги лица с обугливанием кожи, за недели четыре должны восстановиться. Шрамы, понятно, останутся.
- Мне надо смотреть.
Больничная палата была громадной: на двадцать кроватей. Некоторые пациенты спали, но бодрствующие, как один, повернули головы и уставились на молодую странно одетую барыню в компании не с кем-нибудь - самим Пироговым, а уж тот пользовался несомненным и заслуженным уважением.
- Надо полагать, те четверо?
- Совершенно верно.
Не увидеть повязку на глазах у матросика было трудно.
Женщина бросила короткий взгляд на странную серебряную плитку в руке. В ее голосе зазвучали приказные нотки.
- Перевести всех четверых в отдельное помещение. Они же могут ходить, верно?
- Добро. Прохор, отведите их в большую операционную. До послезавтра оперировать в ней никто не будет. Уж для осмотра сгодится.
У магистра магии жизни были причины для такого требования. Сигнализатор однозначно показал: в палате имеется хотя бы один негатор.
Двое пациентов повели под руки третьего - того самого, что с повязкой на глазах. Четвертый шел сам. Впереди шагал санитар. Через пять минут вся группа вошла в операционную. Госпожа снова глянула и удовлетворенно кивнула - сигнала не было.
- Не желаете ли вымыть руки, сударыня? - с елейной улыбочкой осведомился Пирогов. Уж он-то знал предрассудки относительно этого дела.
Похоже, заграничная докторша не уловила иронии.
- Неплохо, но не обязательно. Я не собираюсь касаться больного руками.
Руки были помыты, по мнению хирурга, недопустимо быстро. Но он промолчал.
- Садитесь.
- А больно не будет? - храбрец-матрос, не побоявшись вспыхнувшего картуза с порохом, несколько устрашился непонятного доктора женского пола.
И вдруг совершенно неожиданно для всех присутствующих, кроме того, что с повязкой на глазах, женщина улыбнулась.
- Делать так, чтобы пациенту не было больно - часть моей работы.
Трое матросов переглянулись. Пирогов чуть поднял бровь.
- Итак, Николай Иванович, сейчас я... - тут женщина-врач замялась, с очевидностью подыскивая слова, - наведу на больного очень крепкий сон, поскольку мне нужна неподвижность...
- По-русски называется наркоз.
- Благодарю... теперь поглядим... ага... Николай Иванович, ну как же вы говорили "глаза выжгло"? Наружная оболочка сильно пострадала, верно; также... цветная оболочка...
- Радужная, с вашего позволения.
- Да, спасибо... но ведь хрусталик практически не затронут! И... задняя стенка... ну, вы понимаете... и нерв зрения целы полностью...
Пирогов уже не решился прерывать.
- Тут всего-то работы на... э-э-э... от получаса до целого часа. И еще хорошо бы подлечить ожоги лица. Лоток сюда!
Дальше на глазах потрясенного Пирогова страшная почерневшая роговица отпала; вместо нее начала нарастать нормальная. Иностранка то коротко задумывалась, то двигала в воздухе пальцами, то опять застывала. Потом вдруг обуглившаяся кожа превратилась в нормальную. Наконец, женщина разогнулась.
- Ну вот. Гляньте.
Глядеть было, собственно незачем. Бессмысленный взгляд, что и положено при наркозе, расширенные зрачки, но... полностью целые глаза. Как? Единственное слово, что приходило на ум Николаю Ивановичу, было "колдовство".
Тем временем женщина-врач стала раздавать команды:
- Наркоз продлится еще час. Потом пациент будет просто спать. Шести... нет, лучше восьми часов сна хватит на полное заживление. На это время, - и тут в голосе появилась уже знакомая присутствующим сталь, - никому к больному не подходить на расстояние ближе десяти сажен. Никому, кроме вас, Николай Иванович, меня, само собой, а также тех, кому я разрешу.
Пирогов наконец-то пришел в себя. И высказал то, что, по его мнению, было главным:
- Марья Захаровна, голубушка, научите!
Женщина улыбнулась грустной улыбкой, совершенно не вязавшейся с молодым лицом.
- Николай Иванович, вы сами не знаете, о чем просите. Позже я расскажу вам подробно, в чем тут препятствия, но главное из них: я не знаю, есть ли у вас способности к этой науке. Не обижайтесь: у меня на родине едва ли один человек из полутысячи имеет таковые. Хотя при вашем знании анатомии курс обучения занял бы совсем немного: лет пять, не больше. Ладно, оставим это на время. Унесите этого матроса на койку. Теперь займемся пострадавшей рукой...
Выражение лица матроса с перебинтованной рукой (он выбросил пылающий картуз за борт) сменилось: вместо страха в нем появилась надежда.
Пирогов вглядывался изо всех сил. Зрелище для любого, не связанного с медициной, было жутковатым.
