Вместо ответа архиепископ, не глядя, протянул руку Пьеру. Молодой человек положил ему на ладонь трубочку грязного, потрепанного пергамента. Рейно де Шартр развернул его. Кровь прилила к голове Катрин: этот засаленный, дырявый, наполовину стершийся пергамент был ей знаком. Именно он был пришпилен четырьмя стрелами к еще дымящимся руинам Монсальви. Это был эдикт короля, объявлявший предателем и трусом, проклятым навсегда, Арно де Монсальви… Она видела, как листок слегка подрагивал в руках канцлера. Таким же трепещущим она видела его тогда, ветреным вечером на развалинах Монсальви… И вот декорации сменились. Человек, одетый в красное, вышел вперед в сопровождении двух слуг, несших жаровню с горящими углями. Катрин узнала в нем палача. Какая-то неудержимая тревога наполнила ее грудь. Этот зловещий красный силуэт вызвал у нее воспоминание о недавних ужасах. Однако теперь намеревались казнить не человека:
Рейно де Шартр шагнул вперед, держа пергамент двумя руками. Его голос зазвучал в тишине зала:
— Мы, Карл VII, по имени и по Божьей милости король Франции, приказываем считать навсегда недействительным эдикт, обвинявший в трусости и поражавший в правах высокородного и почтенного сеньора Арно, графа де Монсальви, сеньора Шатеньрэ в Оверни, так же как и всех его ближних. Приказываем упомянутый эдикт объявить фальшивым и как таковой уничтожить сегодня на наших глазах руками палача как знак позора.
Канцлер вытащил из кармана ножницы, перерезал поблекшую красную ленту, на которой висела большая печать Франции, и, поцеловав, передал ее королю. Потом вручил пергамент палачу. Тот взял его щипцами и положил в жаровню. Тонкая овечья кожа съежилась, как живая, почернела, превратилась, издавая неприятный запах, в маленький комочек. Когда она полностью сгорела, Катрин подняла голову и встретила взгляд улыбающегося ей короля.
— Ваше место рядом с нами, Катрин де Монсальви, до тех пор, пока ваш сын не подрастет, чтобы служить нам. Добро пожаловать в этот замок, где уже сегодня вам будут отведены апартаменты. Завтра наш канцлер вручит акты, восстанавливающие в полной мере права на собственность и сеньорию. Затем наш казначей выдаст золотом сумму, возмещающую понесенные убытки. К сожалению, золото не
Может все исправить, и король в этом бесконечно раскаивается.
— Сир, — шептала Катрин охрипшим голосом, — если будет на то Божья воля, Монсальви продолжат служить вам как это было всегда, и да воздается вам за ваше благоволение.
— Теперь идите и окажите честь вашей королеве. Она вас ждет.
Катрин повернулась к Марии Анжуйской, находившейся в нескольких шагах от нее в окружении своих дам и улыбавшейся ей. Катрин преклонила колено перед этой некрасивой, но доброй женщиной, не знавшей, что такое зло. Мария приняла ее с распростертыми объятиями.
— Моя дорогая, — сказала она, обнимая Катрин, — я так рада снова видеть вас! Надеюсь, что вы займете свое место среди моих дам.
— Со временем, мадам… потому что сейчас я должна вернуться к моему сыну.
— Спешить некуда. Вы привезете его сюда. Дамы, дайте место графине де Монсальви, вернувшейся к нам!
Катрин встретили очень приветливо. Она уже была знакома с некоторыми дамами. Среди них была и любезная Анна де Бюэй, мадам де Шомон, с которой они познакомились в Анже, Жанна дю Мени, бывшая в свите герцогини в Бурже, а также мадам де Броссе. Ей не были знакомы ни мадам де Ля Рош-Гийон, ни принцесса Жанна Орлеанская, дочь вечного пленника Лондона. Она удивилась отсутствию Маргариты де Кюлан, своей подруги, и огорчилась, узнав, что эта девушка ушла в монастырь.
Но в эту минуту Катрин была счастлива: ей вернули ее место в достойном окружении, и никакие огорчения не могли испортить ее настроения. Она находила в себе сходство с камнем, который выпал из кладки во время грозы, а затем был поставлен заботливой рукой каменщика на место среди себе подобных. Как хорошо было находиться среди радостных лиц, слышать милые слова после стольких мрачных дней, проведенных в скитаниях! Уже и несколько мужчин, жаждавших расспросить графиню, присоединились к дамам. Слегка погрустнев, она повидалась с красивым герцогом д'Алансоном, Бастардом Орлеанским Жаном Де Дюнуа, спасший ее некогда от пыток, маршалом де Ла Файэтом и другими. Она просто не знала, кому улыбаться и кому отвечать, и все искала глазами в компании мужчин Пьера, вернувшегося из Оверня, которого ей не терпелось расспросить.
Неожиданно за ее спиной раздался веселый гасконский говорок, заставивший ее обернуться.
— Я же говорил, что мы встретимся при дворе короля Карла! Найдется ли у вас пара улыбок для старого друга?
Она протянула руки вновь пришедшему, борясь с желанием броситься ему на шею.
— Бернар-младший! Как приятно вас видеть снова. Значит, вы о нас не забыли?
— Я никогда не забываю своих друзей, — ответил Бернар д'Арманьяк с неожиданной серьезностью, — особенно когда они носят имя Монсальви. Идите-ка сюда. — Он взял ее за руку и увлек в сторону. Им освободили проход.
