В пасмурную камеру из окна сверху лился скупой свет, наполовину убитый клубами табачного дыма под потолком. Сидельцы весело гомонили впервые с появления Митяя, разбирали гостинцы, менялись и курили. Заворачивая остатки в бумажный кулек, Митя вдруг увидел странный выступ в разломанной напополам колбасе и нащупал скатанную тонким валиком записку.
“Ничего не бойся, показаний не меняй, мы работаем, скоро выпустят”
Вызвали его только на одиннадцатый день. В допросной на этот раз собралось аж четверо — полицейский и трое в штатском. Правда, один, как раз тот адвокат Оскар Кон, весь разговор напоказ теребил на часовой цепочке брелок со щитом и весами, такой знакомой эмблемой “Правозащиты”.
Опять протокольные вопросы, несколько более вежливый кивок на требование сообщить консулу и разрешение принимать передачи трижды в неделю.
— Да ты непрост, парень! — весело встретил его широкоплечий и повернулся к сокамерникам. — У него в адвокатах депутат Рейхстага!
Как оказалось — не просто депутат, а из самой крупной фракции, социал-демократической, занимавшей более четверти мест.
Новость обсудили примерно за час, пока Митя расслабленно следил за движением нагретых солнцем квадратиков на полу. Все сошлись на том, что без предъявленного обвинения и при такой поддержке сидеть Мите недолго.
Так и вышло, выпустили через два дня.
— Вы могли бы для начала извиниться за арест, — Митя отрабатывал инструкцию Вельяминова до конца.
Полицейский, выдававший ему вещи и документы, выдавил сквозь зубы:
— Баварский полицай-президиум приносит свои извинения. Но вы должны немедленно покинуть королевство.
— Что, вот в таком виде? — Митя развел руки. — Даже не помывшись?
— Двадцать четыре часа, — всем своим видом чиновник показал, что больше разговаривать он не намерен.
Митя вышел из арестного дома и остановился, соображая, куда бы ему податься, чтобы привести себя в порядок, когда к нему подошел невысокий блондин в черных ботинках и назвал пароль.
— Меня зовут Мартин, Мартин Дриттенпрейс, я социал-демократ. Пойдем, товарищи сняли тебе номер в гостинице.
По дороге Мартин рассказал, что все прошло как надо, русский химик успешно изобразил шпиона, а тем временем нужные люди встретились и нужные документы поехали по нужному адресу. Митя лишь вежливо улыбался, предвкушая, как он сейчас заберется в горячую ванну.
Нет, сперва отправить телеграмму.
Осень 1912
Главная контора “Правозащиты” в Хамовнических кварталах гудела, как улей.
Хлопали двери, по коридорам сновали помощники присяжных поверенных, забегали курьеры с телеграммами — юридическую Россию трясло от совпавших по времени Ленского расстрела и “дела Бейлиса”.
Забастовкой на приисках Лензото, Ленского золотопромышленного товарищества руководил подпольный профсоюз и оттого она поначалу шла вполне в мирном русле. Стачком требовал заключить типовой коллективный договор, закупать продукты через артели, разрешить в приисковых поселках потребительские кооперативы и так далее. Все слетело с резьбы после телеграммы директора департамента полиции Белецкого, требовавшего немедленно усмирить выступление и арестовать комитет.
Прислали войска, жандармский ротмистр приказал похватать “зачинщиков”, забастовщики выслали делегацию с требованием освободить арестованных. Дальше темное пятно: власть утверждала, что толпа вела себя агрессивно, свидетели говорили обратное, так или иначе, началась стрельба. Результат — тридцать пять убитых и умерших от ран и около ста раненых.
Рабочая Россия всколыхнулась и встала на протест, причем во многом без нашего участия. На такой размах “практиков” не хватало — кто отошел от движения, кого “законсервировали” до лучших времен. Но за эти годы рабочие стали другими, и книжки с газетами читали массово, и опыт забастовочный вырос, и “конвейер” обучения организаторов работал вовсю, так что все прошло если не как по нотам, то близко.
Причем бок о бок с неожиданным союзником.
Если социалисты и профсоюзы упирали на то, что это результат хищнической эксплуатации, то черносотенцы тыкали в национальный состав правления Лензото, где сидели господа Гинцбург, Мейер, Фридляндский, Слиозберг, Поляков и другие.
Правительство вынужденно направило на место сенатскую комиссию, Дума послала свою, во главе с юрисконсультом трудовых фракций Крестинским. Жандармского ротмистра назначили козлом отпущения и вызвали на правеж в Петербург, но туда он не доехал — застрелили по дороге. Концов не нашли, кроме листка с подписью “Армия Свободы”.
Шитое белыми нитками обвинение киевского еврея Бейлиса в ритуальном убийстве тоже стояло “на контроле” у верховных властей, но тут уж мы с черносотенцами оказались по разные стороны. Слал запросы депутат Пуришкевич, давил на следствие министр юстиции Щегловитов, от дела отодвигали или вообще гнали в отставку всех сыщиков и судейских, не разделявших официальную точку зрения.
