Мои размышления о хлипкости человеческой плоти были прерваны скрежетом металлических запоров. Я обрадовался: ба, свобода встретит меня у входа! А вместо неё — две малопривлекательные персоны, по сравнению с которыми моему Йехуа можно было давать Нобелевскую премию за самостоятельное интеллектуальное развитие. Без лишних слов они подняли меня, не буду оригинальным, как пушинку, и переместили в пространстве. Что было совсем неплохо. Если бы мне хотели свернуть шею, то проблем у этаких горилл не возникло.
Судя по всему мое бездыханное тело переправили в небольшой спортивный комплекс, где удобно проводить соревнования по тяжелой атлетики и вышибать мозги из строптивых дурней. Боюсь, что состязания по подъему тяжести уже закончились. Остается второе. И все потому, что я за сладкие годы жизни на «гражданке» полностью утерял навыки выживания, кои приобрел во время армейских будней. Вот что значит жить в удовольствие: пить, курить и не предохраняться во время совокуплений с нашим опасным бытием. Имеем то, что имеем. Тупиковую ветвь развития цивилизации. Это я про себя, её яркого представителя. И двух питекантропов, сопящих за моей спиной и не подозревающих, как им повезло.
Меня учили убивать и этот навык, знаю, сохранен в моей генетической памяти, он в моей плоти и крови. Отцы-командиры хорошо знали свое дело. Есть специальные приемы умерщвления физического объекта, основанные на восточных единоборствах. А если к этому прибавить нашу лютую ненависть к врагу и азиатскую страсть к изуверствам, то выходит такая гремучая смесь боевого искусства современного бойца, что в сравнении с ним бессмертное учение Шаолинь — это ветхий завет в руках смиренного послушника.
Например, «кошачьим» движением руки я мог бы запустить пальцы в глазницы первого питекантропа и вырвать оттуда упругие глазные яблоки, а второго навсегда нейтрализовать ударом указательного в область слухового гнезда… Нет проблем. Вопрос в другом. Зачем? Не надо торопиться. Подожди и узнаешь истинного врага и его намерения. И тогда действуй.
Наконец наше путешествие по бетонным казематам закончилось. Меня завели в комнату, где раньше воспитывали олимпийские резервы: в шкафу и на полках стояли спортивные кубки, смахивающие на урны в колумбарии. На стене замечались вымпелы прошлого физкультурного признания. За окном бродили ультрамариновые сумерки. День, как говорится, прошел незаметно. Надеюсь, мои друзья, заметив потери в своих рядах, не начали обстреливать банковскую цитадель ракетными установками.
Я сел на стул, на который мне предупредительно указали. Бейсбольной битой. Радовало, что стул не был электрическим. Обыкновенный, скрипучий друг в четыре ножки, удобный для обороны и нападения. Потом наступили минуты томительного, как утверждают романисты-дантисты, ожидания. Я заскучал, чувствуя, что где-то там, в соседнем параллельном мире, плетутся нити хитрой интриги, где мне тоже отводят роль. Какую? Если слуги со словами «Кушать подано, господа» и блюдом, где в качестве яств тротиловые шашечки, то простите-простите…
На этом мое гордое уединение закончилось — появился тот, кто должен был явиться. По замыслу мелкотравчатого режиссера. Господин Фирсов собственной охранительной персоной. В летней сетчатой майке и тренировочных шароварах. Сев за стол, сочувственно улыбнулся мне, как тренер ученику, выпустившему штангу на головы требовательным судьям:
— Как дела, Иван Палыч?
— Ху… вые, Игорь Петрович, — признался. — Я вам что, лампочка Ильича, чтобы меня электричеством бить?
— Похоже на то.
— А почему, понимаешь?
— Потому, что мы сами не хотим быть лампочками, — и кинул на стол «жучки». — Вопросы имеются?
— Имеются, — сознался. — Вы хотите, чтобы я написал репортаж о ваших героических буднях?
Мой невинный вопрос вызвал приступ смеха у секьюрити. С чувством юмора у него было в порядке, что несколько обнадеживало. Меня. Отсмеявшись, телохранитель со стуком плюхнул на стол «Стечкин» и «Nikon», повторив: имеются ещё вопросы?
— Имеются, — снова признался я. — Где девушка?
— Она — девушка? — усмехнулся господин Фирсов и сделал неприличный жест рукой. — Прелестно-прелестно…
— Слушай ты, говнюк в штопанном гондоне, — не выдержал я, — если с ней что-то… — и не успел договорить: боль и ослепительная вспышка вырвали меня из этого пасмурного мирка.
Неведомо, сколько по времени продолжался мой новый насильственный полет в болотной топи мглистого небытия… пренеприятнейшее, надо сказать, ощущение… наконец я увидел рассеивающий свет и услышал знакомый голос:
— Ну-с, вот только не надо притворяться, Иван Палыч. Эй, бодрее-бодрее.
Кажется, кто-то из питекантропов, дежуривших позади меня, спутал мою же голову с бейсбольной дыней и огрел её битой. Обидно и неприятно. Неприятно, что беседа складывается таким немилосердным образом. По-моему, я неправильно понят. Боюсь, прийдется переходить на древнеславянский слоган, чтобы сохранить котелок с поврежденными мозгами.
— Ну-с, продолжим?
— Не будете ли вы так любезны, — сказал я, выплевывая на пол желчную слюну боли, — воды, пожалуйста, мать вашу так, козлов!
