Порнография полностью

Это письмо… Это письмо, которое еще больше, чем предыдущее, было письмом сумасшедшего, – но я так прекрасно понимал это безумие. Оно для меня было таким ясным! Эта тактика, которой он придерживался в своих отношениях с природой, не чужда была и мне! И совершенно очевидно, что он не отступит от своей цели, все это было написано, чтобы не уступить, подчеркнуть, что он остается верен своим замыслам, это письмо, изображающее мнимую покорность, одновременно являлось призывом к сопротивлению и к упорной борьбе. И кто знает, для меня было написано это письмо или для Нее – чтобы Она знала, что мы не собираемся отступать, – он при моем посредничестве разговаривал с Ней. Я понял, что каждое слово Фридерика, любой его жест только с виду предназначались тем, кому адресовывались, в действительности же это был бесконечный диалог его, Фридерика, со Стихиями… диалог настолько хитрый, что ложь служила правде, а правда – лжи. Ох, как же он притворялся в этом письме, что пишет втайне перед Ней – на самом же деле он писал, чтобы Она знала! И рассчитывал на то, что обезоружит Ее этой хитростью – хотя бы рассмешит… Остаток вечера прошел у нас в ожидании. Мы посматривали украдкой на часы. Лампа едва освещала комнату. Геня, как и каждый вечер, прижималась к Вацлаву, он, как обычно, обнимал ее, и я сделал вывод, что «остров» совершенно не повлиял на его чувства. С непроницаемым лицом сидел он рядом с Геней, а я ломал себе голову, насколько занимал его Семиан и насколько раздражали его суета и шум, производимые Каролем, который что-то там перебирал и укладывал в ящиках. Пани Мария шила (как и «детей», ее в тайну не посвятили). Фридерик вытянул ноги и опустил руки на подлокотники кресла. Ипполит с остановившимся взглядом сидел на стуле. Возбуждение наше мешалось с усталостью.

С изоляцией Семиана, благодаря стоящему перед нами тайному заданию, мы, мужчины, сплотились как бы в отдельную группу. И тут Геня спросила:

– Что ты там возишься, Кароль?

– Отстань! – так он ответил.

Их голоса прозвучали in blanco, и, не поняв их, не угадав возможных последствий, мы даже не вздрогнули.

Около одиннадцати они пошли спать, пани Мария тоже, а мы, мужчины, взялись за дело. Ипполит приготовил лопаты, мешок, веревки, Фридерик, на всякий случай, осмотрел оружие, а мы с Вацлавом осмотрели двор. Окна в доме погасли, кроме одного на втором этаже – семиановского, – мерцавшего сквозь занавеску бледным маревом света и тревоги, тревоги и света. Как это могло случиться, что его смелость вдруг переродилась в страх? Что произошло с этим человеком, который вот так, с бухты-барахты, сломался? Из вождя вдруг превратился в труса? И будьте любезны! Будьте любезны! Вот такая штука! Мне вдруг показалось, что в доме обосновались две разновидности безумия, воплощенные в Семиане на втором этаже и во Фридерике (ведущем свою игру с Природой) на первом… оба в определенном смысле были прижаты к стене, доведены до крайности. Вернувшись домой, я с трудом удержался от смеха при виде Ипполита, который осматривал два кухонных ножа и пробовал их острие. Господи! Этот добрый толстый малый, превратившийся в убийцу и готовящийся зарезать человека, казалось, явился из водевиля – и сразу фальшь нашей благопристойности, подвергшейся испытанию убийством и такой бездарной, обратила все это в спектакль, исполняемый труппой дилетантов и скорее смешной, чем страшный. Впрочем, и делалось-то это на всякий случай и не имело решающего значения. Однако блеск ножа поражал как что-то неотвратимое; кости уже брошены, нож уже появился.

Юзя!… и взгляд Фридерика, прикованный к ножу, не позволял сомневаться в его мыслях. Юзя… Нож… похожий на тот нож, пани Амелии, такой же и здесь же рядом… ох этот нож, протянувшийся к тому преступлению, напоминающий о нем, как бы повторяющий его a priori – вот он, уже здесь, повис в воздухе – по меньшей мере странная аналогия, многозначительное повторение. Нож. Вацлав тоже напряженно вглядывался в него – таким образом, два интеллекта, Фридерика и Вацлава, сосредоточились на этом ноже и начали работать над ним. Однако они были на службе, в действии – поэтому затаили это в себе – погруженные в приготовления и ожидание.