Подойдя к окну, я чувствую себя Рапунцель[5], которая смотрит на мир с высоты своей башни. Только мои волосы намного короче. Но в случае с Рапунцель башня была по крайней мере знакомым ей местом. А я чувствую себя совсем не в своей тарелке, потому что, стоя в этом пентхаусе, я невольно вспоминаю свое убогое детство в Кентукки.
И в этот момент у меня в голове начинает звучать музыка, и я закрываю глаза и прислушиваюсь. Прижавшись лбом к стеклу, я стараюсь сосредоточиться на мелодии и словах, которые постепенно обретают форму песни.
Шесть песен. Мне необходимо написать шесть песен, и может быть, только может быть, я уже вижу начало первой из них. Моя сумка все еще висит у меня на плече, я поспешно направляюсь к креслу, стоящему у камина, и достаю блокнот.
По мере того как я записываю слова и ноты, меня охватывает волнение. Мне нужна гитара. Очень, очень нужна гитара. Это единственное, о чем Крейтон не мог знать, потому что организовал доставку всего необходимого для меня еще до того, как узнал, кто я.
Я смотрю в окно на темный город. Уже слишком поздно, чтобы отправляться на поиски гитары, так что я продолжаю записывать слова и ноты, стирая их и снова записывая, пока моя рука не немеет, а спина не начинает болеть.
Я откладываю в сторону карандаш и встаю. Мои мускулы протестуют, а голова кружится. Прошлой ночью я спала очень мало, и после всех сумасшедших событий усталость, наконец, дает о себе знать.
Закрыв блокнот, я бреду в спальню, и кровать манит меня, как голоса сирен. Проведя рукой по шелковистому одеялу, я сдаюсь, стягиваю с себя одежду, бросаю ее на пол и укладываюсь в постель.
Я открываю глаза и несколько раз моргаю, оглядываясь по сторонам.
И тут же вспоминаю.
Я сажусь и потягиваюсь, а потом мое внимание привлекают часы. Уже почти полдень, и ничто не говорит о том, что Крейтон добрался до кровати этой ночью.
Я свешиваю ноги с кровати, встаю и осматриваю огромную спальню.
У меня урчит в животе, и я бреду в сторону кухни, надеясь найти там записку или еще что-нибудь, что укажет мне, где сейчас находится мой муж. Но гранитная столешница идеально чиста, и на ней нет никакой записки.
Я хватаю телефон и вижу сообщение, отправленное мне три часа назад.
Я удивлена, что он знает номер моего телефона, но и так понятно, от кого это сообщение.
Мое страстное желание заполучить гитару не прошло, но я совсем не собираюсь просить швейцара раздобыть ее для меня. Это Нью-Йорк, а в Нью-Йорке есть все.
Я достаю телефон и захожу в «Гугл».
Даже не потрудившись принять душ или переодеться, я выхожу из пентхауса. В конце концов, мне нужно написать несколько песен, и впервые за несколько месяцев я не могу дождаться момента, когда засяду за работу.
Я парю в облаках, понимая, что написала самую лучшую на настоящий момент песню в своей карьере. Конечно, моя карьера началась всего девять месяцев назад, но песни я пишу намного дольше. И все равно эта песня – настоящий хит. Я не обделена скромностью, но даже я понимаю, что напала на золотую жилу.
Я даже не знаю, сколько прошло времени к тому моменту, когда я снова вхожу в гигантский вестибюль дома, в котором живет Крейтон. Последние несколько часов я сидела в уголке магазина Руди, погрузившись в мир музыки. Руди, доброжелательный старый франт, попросил меня освободить помещение только через час после обычного времени закрытия магазина. Полагаю, он тоже был захвачен моей музыкой, и он был любезен и почтителен и пообещал прийти на мой концерт в следующий раз, когда я буду выступать в Нью-Йорке.
Я достаю ключ-карту, которую мне дал швейцар, когда я уходила, нажимаю кнопку «П» и прислоняюсь к зеркальной стене лифта. Поскольку Крейтон занимает весь верхний этаж, из лифта я выхожу на площадку, где есть только одна дверь. Я оставила ее незапертой, полагая, что до нее может добраться только тот, у кого есть ключ-карта.
