— Ты можешь отрицать это сколько угодно, но я видел, как ты смотришь на меня. — Его голос понижается, и он подходит еще ближе. — Я знаю, что в глубине души ты — маленькая грязная шлюха.
Я выпрямляюсь и влепляю ему пощечину, которая оглушает его.
Позади нас останавливается машина, и выходит водитель.
— Это твои сумки, Дмитрий?
Дмитрий выглядит раздраженным из-за того, что его прервали, кулаки сжаты, как будто он собирался ударить меня.
Я отхожу от него.
— Отличных тебе каникул, придурок, — говорю, шагая обратно в школу.
Он что-то бормочет в ответ, но мне все равно, что. Наступили зимние каникулы, и я собираюсь провести две блаженные недели с Оаком. И даже Дмитрий Яков не сможет меня расстроить.
Оак
Ева сидит в моей гостиной, подогнув под себя ноги, и читает книгу. Сегодня канун Рождества, и я с удивлением отмечаю, что её родители ни разу не поинтересовались, где она находится. Она не получила от них ни одного сообщения или телефонного звонка.
Мои инстинкты были верны с самого начала. Ева — такая же жертва жестокости своих родителей, как и я, поэтому можно лишь надеяться, что она поймет, когда я расскажу ей правду, но это может подождать до Рождества.
Я тяжело сглатываю, понимая, что еще никогда не чувствовал себя так непринужденно с другим человеком. С Евой каждое взаимодействие происходит так естественно, без каких-либо усилий.
Заметив меня, она кладет закладку в книгу, которую читала, откладывает ее на журнальный столик и смотрит на меня.
— Есть новости?
Я нервно сглатываю, зная, что тайна шантажиста разъедает ее изнутри. К сожалению, тот, кто отправил сообщение, не идиот. Они использовали одноразовый телефон, и контакт Эйнсли все еще пытается разыскать владельца. Он уверяет меня, что все возможно, но на это уйдет пара недель.
— Пока нет. Сейчас Рождество, и я не жду от него вестей до Нового года.
Ева вздыхает.
— Может от человека, который тебя шантажирует?
Я качаю головой.
— Нет, я сделал первоначальный взнос. Уверен, они будут хранить молчание до начала следующего семестра.
Ева слегка расслабляется, но склоняет голову.
— Это все моя вина. Если бы я послушала тебя и отказала Дмитрию, возможно…
— Это не твоя вина. — Я сажусь рядом с ней на диван, обнимая ее за плечи. — Виноват тот мудак, который нас фотографировал.
Она кладет голову мне на грудь, и прижимается ко мне, обхватив руками мою шею.
— Я так рада, что я здесь с тобой на зимних каникулах.
Я улыбаюсь, думая о том же.
— Чем ты хочешь заняться сегодня вечером? — спрашиваю её.
Она садится ровнее и заглядывает мне в глаза.
— Я не знаю. Что ты обычно делаешь в канун Рождества?
— Честно говоря, ничего, — говорю я, пожимая плечами. — Никогда не любил Рождество.
Она хмурится.
— Что случилось с твоей семьей?
Я тяжело сглатываю, понимая, что не могу ответить на этот вопрос. С моей семьей ничего не случилось, и когда я сказал ей, что они погибли, это была ложь. Насколько мне известно, все они счастливо живут по ту сторону Атлантики, в Неаполе, калеча, убивая и создавая империю на крови и душевной боли.
Я усердно работал, чтобы избавиться от итальянского акцента и как можно лучше вписаться в американское общество.
— Не хочу сейчас зацикливаться на этом. — Я улыбаюсь и сжимаю ее бедро. — Как насчет того, чтобы я приготовил пиццу, и мы могли бы посмотреть кино?
Ева наклоняет голову набок.
— Ты собираешься готовить пиццу с нуля?
Я улыбаюсь.
— Я достал из морозилки немного теста, которое испек ранее. Так что да.
— Еще один рецепт твоей мамы? — Спрашивает она.
Я киваю и молча встаю, направляясь на кухню. Это был рецепт моей бабушки по отцовской линии, поскольку он был родом из Неаполя, родины лучшей пиццы в мире.
Несмотря на то, что практически все мои связи с родиной стерлись, еда — это то, что мне по-прежнему нравится. За пятнадцать лет я не произнес ни слова по-итальянски, но иногда у меня в голове все еще крутятся фразы.
— Твоя мама учила тебя итальянскому? — Спрашивает Ева, удивив меня. Я не заметил, как она последовала за мной на кухню.
Я поворачиваюсь и прислоняюсь к стойке.
— Да, я свободно владею языком.
Брови Евы приподнимаются.
— Серьезно? Скажи что-нибудь.
Я тяжело сглатываю, понимая, что позволяю этой девушке узнать те части меня, которые я долгое время скрывал.
— Da quando ti conosco la mia vita è un paradiso. Dammi un bacio.
Ева подходит ближе и кладет руку мне на грудь.
— Что это значит?
Я наклоняюсь к ее уху и шепчу.
— С тех пор, как я встретил тебя, моя жизнь превратилась в рай. Поцелуй меня.
Грудь Евы вздымается, когда она отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза.
— Мне нравится, что ты говоришь по-итальянски.
Она поднимается на цыпочки и прижимается своими губами к моим, притягивая меня к себе.
Поцелуй быстро углубляется, я поднимаю ее на кухонный островок, раздвигая ее бедра. Мой член твердый и пульсирует между нами, когда я приподнимаю подол ее юбки.
— Не думаю, что смогу удержаться от того, чтобы не поглотить тебя. — Я целую ее в губы. — Но пицца сама себя не приготовит.
