Я стону, чувствуя его твердый член между нашими телами. Это безумие, что наше желание друг к другу, кажется, невозможно утолить.
— Мы должны любоваться прекрасным чудом природы, — шепчу я ему в губы.
— Я и любуюсь, — выдыхает он, покрывая поцелуями местечко чуть ниже моего уха.
— Оак, — стону я, чувствуя, как ледяной ветер холодит мою кожу, в то время как его тепло проникает в мою плоть. — Разве можно быть холодным и горячим одновременно?
Он усмехается и отрывает свои губы от моей кожи.
— Вероятно, нам не стоит оставаться здесь слишком долго.
Я беру его за руку, когда он поворачивается, чтобы снова посмотреть на замерзший водопад.
— Мы должны вернуться сюда, когда все оттает, — говорю я.
Оак кивает.
— Да, на весенних каникулах, я думаю.
В его тоне слышится грусть, но я понимаю это после того, как он оборвал меня ранее, не говоря уже о дилемме, в которой мы оказались.
— Если только я тебе к тому времени не наскучу, — шутит он.
Я качаю головой.
— Я думаю, что всё наоборот.
Серьезный взгляд на его лице удивляет меня.
— Этого никогда не произойдет, Ева. — Он обхватывает мое лицо рукой в перчатке и трется своим носом о мой. — Никогда, ты поняла?
Я тяжело сглатываю, желая не влюбляться в этого мужчину так быстро. Мы обречены, мы под запретом, но мое сердце жаждет, чтобы это было навсегда.
— Давай пройдемся обратно, — говорю я, мое горло болит от ощущения, что с каждым днем я тону в нем всё сильнее.
Он сжимает мою руку и кивает, ведя меня обратно тем путем, которым мы пришли. Впереди хрустит ветка, заставляя нас обоих замереть, пока мы ищем источник шума. Мое сердце подпрыгивает, когда я замечаю большую черную вспышку меха между двумя деревьями, и я мягко дергаю Оака за руку.
— Что там? — спрашивает он.
Я киваю вперед.
— Черный медведь.
Он сдвигает брови.
— Обычно они не осмеливаются подходить так близко к школе. — Он пытается оттолкнуть меня за спину, но я останавливаю его.
— Он нас не видел, — шепчу, качая головой. — Нам ничего не угрожает, если только не испугаем его.
Оак напрягается рядом со мной, когда медведь уходит от нас, но это совершенно захватывающее зрелище. Я мечтала увидеть медведей в дикой природе, и вот один из них, счастливый, идет по своим делам в лесу.
— Давай медленно пойдем в ту сторону, — шепчу я, кивая в направлении. противоположном медведю.
Оак показывает дорогу, и мы медленно отступаем ко второй тропинке, удаляясь от медведя, и радуясь, когда он исчезает.
— Черт, это было близко, — говорит он, с облегчением опуская плечи.
Я наклоняю голову.
— Только не говори мне, что тебе было страшно, — говорю я, подталкивая его локтем.
Он приподнимает бровь.
— Разве нет?
— Нет, у него не было причин причинять нам вред, если только мы не угрожали ему.
Остаток пути к коттеджу мы проходим в молчании. Я вздрагиваю, когда вижу дым, поднимающийся из трубы, тоскуя по теплу огня.
— Как же холодно, — говорю, ускоряя шаги по направлению к коттеджу.
Он тоже ускоряется, вставляет ключ в дверь и открывает ее для меня.
Я вздрагиваю в тот момент, когда теплый воздух касается меня.
— Я скажу тебе, что мне нужно прямо сейчас.
— Что же это?
— Горячее какао. Хочешь немного? — Я иду на кухню.
Он кивает в ответ.
Я достаю молоко и подогреваю его на плите, прежде чем добавить какао и сахар. Оак смотрит на меня странным взглядом.
— Не мог бы ты найти мне две кружки? — Спрашиваю, снимая кастрюлю с плиты.
Оак встает и, взяв две кружки, ставит их на стойку.
— Давай я, — говорит он, забирая кастрюлю у меня из рук и разливая содержимое в кружки.
Он также включает духовку и, взяв со стойки огромную индейку, кладет ее в центр.
— Возможно, я взял слишком большую индейку для двоих. — Он пожимает плечами. — У них не было ничего поменьше.
Я передаю ему кружку, в которую добавила сливки и шоколадную крошку.
— Спасибо, — говорит он, садится на табурет и усаживает меня к себе на колени. Он утыкается носом в мой затылок, глубоко вдыхая. — Я думаю, что это уже лучшее Рождество, которое у меня было за последние годы.
— Я тоже, — говорю. Потягивая горячий шоколад и наслаждаясь теплом его тела, прижатого к моему, я чувствую, как боль возвращается глубоко в груди.
Чувство защищенности, а, главное, чувство принадлежности, которое он мне дает, — это то, чего я жаждала всю свою жизнь. Оак дает мне все. Хотела бы я, чтобы весь остальной мир исчез, оставив нас наедине в этой фантазии навсегда.

— Я наелась, — говорю я, откладывая нож и вилку и откидываясь на спинку стула.
Оак посмеивается.
— На следующей неделе мы будем есть много индейки.
Я морщу нос.
— Не уверена, что смогу переваривать это еще целый год, — говорю, глядя на еду, которую мы только что съели.
Он качает головой и встает, убирая посуду со стола, чтобы поставить ее в мойку.
Я помогаю, собирая остатки и относя их к дальней стойке.
— Где ты хранишь посуду Tupperware? — спрашиваю я.
Он указывает на ящик справа от меня, и я выдвигаю его, выуживаю и складываю остатки, чтобы спрятать в холодильник. Как только мы всё убираем, он смотрит на меня со слишком знакомым голодным выражением лица.
— О чем ты думаешь? — Я спрашиваю.
