Все головы мигом поднялись, и Настасья увидела возбужденные лица, и зелеными огоньками сверкнули глаза Карякина.
— Ты иди уже домой, теть Настя, — мягко сказал Ваня Колчин. — У тебя ж ребята дома. Не понадобятся краны, теть Настя, не понадобятся…
Она постояла с минуту, помолчала, потом махнула рукой и быстрым мужским шагом пошла из цеха.
На сбор явилось сорок восемь человек. Но Колчин не мог успокоиться. Он продолжал бегать, суетиться, ободрять всех и суматохой своей часто только путал дело.
Терентий Никитич распределил между всеми работу. И скоро старые части трактора уже вертелись на станках. Резцы острыми зубами впивались в них, обдирая дряблую ржавую кожу и придавая им опять молодой блеск.
Некоторые части нужно было совсем сменить. На некоторых Карякин еще утром заметил глубокие раковины. Он сам заходил днем в автогенный цех и просил притти помочь кого-нибудь из сварщиков.
И сейчас в конце цеха, где за большим железным листом стоял автогенный аппарат «Рекорд», добровольно включивший себя в бригаду автогенщик Педашенко — он и был сорок восьмым — принимался за работу.
Педашенко был заводским писателем. Трудно давалась ему литературная грамота. Писать почти не было времени. У себя в цехе он был и председателем производственной комиссии, и агитпропом ячейки, и нес еще много всякой другой работы. Ночами, когда засыпал сын, он сидел над толстыми черновиками и вписывал в них грузные, тяжелые слова. Мыслей у него было много. Он хотел написать о заводе так, чтоб каждый рабочий почувствовал, как болеет за завод он, Педашенко, и как бы он хотел лучше сделать заводскую жизнь и работу. Но не всегда это удавалось ему. Нехватало грамоты, и он опять и опять перечеркивал написанное, и опять слова казались ему неповоротливыми и тяжелыми, как болванки, и нехватало у него таких резцов, чтобы как следует отодрать все необходимые детали.
Сейчас Педашенко пришел в цех прямо с занятия литературного кружка.
Твердо держа в руках горелку, он водил ею по шву; металл плавился под ослепительно-белым огнем горелки, и на стальном теле детали проступали кровавые, запекшиеся язвы.
Вокруг горелки фейерверком рассыпались слепящие искры. И Педашенко представлялось, что так же вот рассыпаются его мысли, мысли важные и нужные, которые он не успел высказать сегодня на кружке и которые всегда переполняют его четырехугольную, большую голову.
Терентий Никитич обходил работающих ребят. Он не мог ни одной минуты оставаться на месте. Ему казалось, что ребята работают недостаточно энергично, что темп должен быть более быстрым, что смех и шутки делают работу какой-то несерьезной, ненастоящей.
Митя Банков завернул без прокладки болт для нарезной резьбы. Старик заметил это, подошел к нему, и грубо сказал:
— Небось, все о баяне думаешь! Работать надо с уменьем, а не дурака валять. Вот, гляди… — и сам хотел показать Банкову, как надо работать.
Но Банков неожиданно резким движением оттеснил его от станка и грубо бросил:
— Уйди, старик! Не за деньги работаю… Нечего учить!..
Банков был обижен тем, что старик разбил его хорошее настроение, что он смеет указывать ему, добровольно вышедшему на ночную работу.
Карякин тяжело поднял на него свои зеленые глаза, покрасневшие от гнева.
— Не за деньги, говоришь? Ты, комсомол, только за деньги работаешь, сукин сын!.. Прочь от станка, мать твою!.. Прочь! Ты, видно, понимать не можешь, за что работаешь!.. Комсомол!..
Митька сам был уже не рад своим словам. Они сорвались у него совсем непроизвольно. Он ведь совсем не думал того, что сказал. Если бы можно было вернуть эти слова! Но обида на старика не проходила. Какое право он имеет отгонять его от станка? Что он здесь за начальник?
— Ты мной не командуй, Карякин! Не командуй, слышишь! — злобно кричал он, сжимая большой гаечный ключ. — За собой смотри!.. За мат ответишь. Слышишь?..
Карякин весь дрожал. Тяжело было терпеть такую обиду от мальчишки. И чего он, старый хрыч, ввязался с ними в одну компанию!
«И Алешка туда же с ними…» — встала старая обида, обида на сына.
Перед станком вырос заметивший неладное Колчин. Карякин прошел мимо него, словно не заметил, и бесцельно пошел по пролету.
Через десять минут Банков нашел его за листом, где работал автогенщик. Старик без очков смотрел на огонь горелки, и от блеска огня глаза его казались совсем рыжими.
Банков тронул его за рукав и хмуро сказал:
— Ты мене прости, дядя Терентий. Прости мене, говорю. Сдуру сбрехнул я. Ну, сдуру, понимаешь…
От голоса ли слабого митькиного, или от вида его понурого и сумрачного расплавилось застывшее сердце Карякина, словно от горелки педашенковской, и он, только что зло и враждебно думавший о Банкове, стараясь придать больше теплоты своему жесткому голосу.
— Иди уж, работай, Митяшка. Понимаю. Я и сам, бывает, на язык невоздержан…
И когда он шел в цех вслед за Банковым и смотрел на его заросший курчавым волосом затылок, ему мнилось, что это не Банков, а Алеша пришел к нему повиниться. И теперь они, как раньше, вместе с Алешей идут на работу к машинам.
