Анна Кирилловна давно уже перестала по-настоящему руководить Гошей. Он медлил, медлил и наконец вышел на орбиту, где набрал такую скорость, что за ним не уследишь. Метался по библиотекам, читал ультрасовременные книги, о которых она и слыхом не слыхала. Могла только проверять его синтаксис — у Гоши он всегда барахлил — и с грехом пополам преобразования.
Преобразования и у нее всегда были слабым местом — то теряла двойки, то минусы, то скобки, — но брала лошадиным терпением. Не успокаивалась, пока три-четыре раза подряд не получала один и тот же результат. Впрочем, эта беда — ошибки в преобразованиях — теперь почти у всех. Раскрывать скобки, приводить подобные члены, выносить за скобки — механическая работа, которой когда-то учили в школе, а теперь, кажется, и не учат… Чтобы это делать без ошибок, надо отключить мысль и внимательно проделывать все выкладки. А мысль не хочет отключаться! Пока рука открывает скобки, мысль бежит вперед, что-то такое свое бормочет… Естественно возникает идея: а не переложить ли этот механический труд на машину? Составить программу, а потом хоть трава не расти!
Именно такой программой-преобразователем была занята Анна Кирилловна последнее время, и кое-что уже получалось, и это была четвертая радость. Дело шло вперед, хотя и черепашьими шагами. К тому времени, когда выкладки Гошиной диссертации можно будет проверить не вручную, а на машине, поди, его маленький сын Митя уже кончит школу, а может быть, и институт… Да и ее самой, Анны Кирилловны, скорее всего не будет в живых… Ничего. Сажают же люди деревья, не надеясь увидеть их в полный рост.
И еще одна немаловажная радость: новый техник пришел в отдел, Владик, Владилен Бабушкин. Вот это — приобретение, не чета Картузову! И руки золотые, и голова. Рыжие волосы торчком («Пламя Парижа», — сказал кто-то), улыбка белозубая, заразительная. И как только удалось его подманить? На любом заводе заработал бы вдвое. Впрочем, он, холостой, заработком особенно не интересовался. Соблазнила его кибернетика, которой он увлекался с детства. Прочитал множество книг, не всякий специалист так начитан, а вот с вузом не повезло: два раза срезался на вступительных, и оба раза — по математике. Не очень-то этим огорчался, ручная работа больше была ему по душе. В отделе он кочевал из лаборатории в лабораторию: то там поможет, то здесь.
По-настоящему он увлекся идеей преобразователя — последнего детища Анны Кирилловны. Видно, очень уж свежа была в его памяти мука мученическая алгебраических действий, которых он никогда не мог довести до конца: терпения не хватало. Преобразователь, надеялся он, избавит человечество от этого проклятия. Пока что успехи машинного алгебраиста были скромные (дальше доказательства общеизвестных формул типа квадрата суммы дело не пошло), но лиха беда начало! Словом, настроение у Анны Кирилловны было прекрасное.
У входа в институт ее ждал Гоша Фабрицкий с голодным блеском в глазах.
— Ну как?
— На этот раз все в порядке. Ошибочки самые пустяковые, я их уже исправила. Считай, что работа сделана. Можешь отдавать печатать. Поздравляю!
Анна Кирилловна повисла на Гошиной шее. Он, крякнув, приподнял от земли ее тучное тело, она заболтала в воздухе ногами и уронила в лужу один башмак. Гоша опустил ее, поставил на одну ногу в позе аиста, извлек башмак из лужи, обтер его своим носовым платком и надел на вторую ногу своего научного руководителя.
Окончательно утвердившись на двух ногах и издав несколько восторженных восклицаний, Анна Кирилловна отдала папку с диссертацией Гоше и вместе с ним вошла в институт.
Гоша, шагая через две ступени, помчался в машинописное бюро, а она с радостной одышкой стала подниматься по лестнице. За спиной она чувствовала что-то вроде крыльев. В лаборатории, прослушав сбивчивый отчет Коринца о новых кознях читающего автомата, она подошла было к Владику Бабушкину, но тут ее позвали к телефону. Оказалось — Фабрицкий.
— Саша, ты только подумай, — закричала она. — Гошина диссертация кончена! Можно печатать!
— А? Очень хорошо, — отозвался Фабрицкий без особого энтузиазма. — Нюша, пожалуйста, зайди ко мне ненадолго. Я бы сам пришел, но у тебя там проходной двор, толком не поговоришь. Жду тебя.
Переваливаясь на ходу, Анна Кирилловна заспешила к Фабрицкому. Спешить-то ей как раз было нельзя. Врач-кардиолог сказал: «Все, что хотите, вам можно. Курить — пожалуйста. Выпить рюмочку — не запрещаю. Придет в голову, скажем… ну, это вам в голову не придет. Но все равно — можно. Единственное, чего вам категорически нельзя, — это торопиться». А сейчас она как раз торопилась к Фабрицкому, чувствуя по голосу: что-то неладно.
Саша вообще последнее время чем-то расстроен, а чем — не говорит…
Александр Маркович сидел мрачноватый, выпустил только полулыбки.
— Нюша, садись, есть разговор.
— В чем дело? Какие-то неприятности, да?
— Вроде. Не очень крупного масштаба, но все же… Прошу тебя, не волнуйся.
— За кого ты меня принимаешь? Я только по пустякам волнуюсь. Помнишь, на фронте: бомбы падают — не волнуюсь, а пропала пилотка — вне себя.
