Знаю таких типов — всегда на движняке, ебучие кролики, суют свой хрен во все, что движется. Имеют всех, что с пиздой. К тридцати годам сваливаются с дыркой в перегородке от кокса и послужным списком болезней, которым позавидовала бы шалава, стоящая у трассы.
— Да похер на сумочку твою. Давай… — сжал задницу Ясмин. — Прыгай в тачку. Поскачешь на мне… Детка, я дымлю.
— Подожди, но в сумочке телефон и…
— Новый утром получишь. Сумка вообще херня, явно не оригинал.
— У меня — оригинальная.
— Херня! Все потом… — дернул сильнее и толкнул к машине, впиваясь пальцами в бедра. — Давай так. Ммм…
— Отпусти, кретин!
— Ну что ты ломаешься, сама мой хуй чуть не выдоила, танцуя, а теперь…
Я подошел близко, из-за тени большого внедорожника, оставшись незамеченным, и набросил длинный ремешок от сумки на шею, сдавив.
Он забулькал.
— Это оригинал, болван. Тебя сейчас придушат сумочкой, которая стоит, как половина твоей блевотной тачки. И она явно дороже твоей никчемной жизни.
Ясмин отпрянула в сторону, натягивая пониже платье и вытирая выступившие в уголках глаз слезы.
Неподдельные.
Струсила.
Испугалась, когда ее швырнули телом, едва не впечатав лицо в металл тачки.
А ты как думала, малышка? Не все могут остановиться.
Заводя такие игры, нужно с толком выбирать — либо лох, которого точно можно оставить ни с чем, либо более разумного парня, который послушает хотя бы один из доводов.
Хотя… иногда наступает черта, когда даже самые благоразумные устают терпеть. И это, пожалуй, самое страшное — когда все барьеры летят к чертям.
Несколько мгновений хрипов и безумных попыток вывернуться.
Ясмин стояла без движения, потом вдруг заморгала часто и бросилась ко мне.
— Отпусти его. Отпусти! Ты же убьешь его! — начала лупить по плечам. — Он уже обоссался от страха. Отпусти… Ничего не было. Не было. Клянусь!
Она сложила ладони в молитвенном жесте.
— Я… Я передумала. Мне противно с ним. Ничего не было. Отпусти! Умоляю, отпусти… — заплакала. — Ты меня пугаешь!
Все прекратилось так же внезапно, как началось. Я отбросил ослабевшую, обмочившуюся тушку и сделал шаг к Ясмин.
— Иди сюда.
Она икнула, попятилась и… побежала.
Вот… дурочка! Куда же ты? Уже поздно, слишком поздно от меня убегать.
Я настиг ее в два счета и скрутил, сжав в объятиях, запустил пальцы левой руки в густые волосы, сжав у корней, дернул так, что ее хрупкая шейка оказалась совсем беззащитной и куснул хорошенько, сжал зубы, оставив след.
— Воняешь. Клубом. Другим мужиком. Живо домой. Мыться. Пока я тебя здесь не пришиб, — сказал тихо, встряхнул. — Поняла?
Закивала быстро-быстро.
— Нет, ни хера не поняла. Я сам сделаю тебя чистой. Сам. И, когда я закончу, ты будешь пахнуть только мной.
— Леонид, я…
Прежде чем она успела договорить, я обхватил ее личико, сжал большим пальцем под подбородком, а указательный и средний пальцы сунул ей в рот, нажав на корень языка.
Горячий, славный ротик…
По венам заструился кипяток.
От удивления глаза Ясмин распахнулись. Надавил чуть сильнее.
— Рот на замок. Ни звука без моего разрешения.
***
Потом она тихо села в машину, как прилежная ученица, и мы ехали молча.
Домой.
— Раздевайся, — кинул ей у порога.
— Здесь?!
— Здесь. Дальше ты и шагу не ступишь в этом провонявшем тряпье. Все снимай… Все.
— И трусики?
— Что непонятного в слове “все”? — выгнул бровь.
Леонид
Ясмин распустила волосы, будто надеялась скрыться от меня под водопадом темных волос.
Шелковистый, струящийся волос мерцал.
Грудь скрыла, но подтянутую, крепкую, небольшую попку не скрыла, как и аккуратный, нежный треугольник абсолютно гладкой кожи между ножек.
Кажется, я хотел знать, какая она там. Запрещал себе даже думать.
Теперь застыл, разглядывая ее кожу… Блять, залип там взглядом, ныряя глубже, дальше, больше.
Сам не понял, как шагнул и вдавил в стену тонкой спиной, прижав лопатками.
Колено вклинилось между бедер, опытно растолкав их в стороны.
— Что ты…
Ясмин пискнула, когда мои пальцы толкнулись к ее щелке быстрее, чем разум сказал “Не стоит” и тормознул бы меня.
Поздно.
Теперь только пировать, смаковать, пробовать…
Аккуратный, сладкий клитор, продолговатые губки, как скромные лепестки. Ох ты ж… Двух одинаковых щелок не бывает. И у моей девочки была роскошная, стыдливо прикрытая лепестками. Так и хотелось ее раскрыть, разворотить хорошенько…
— Проверяю, текла ли ты… У кого-то здесь сухо. Почему так сухо, Ясмин?
— Все и так ясно.
— Ответ неверный.
Я вдавил пальцы поглубже.
— Хочешь, я насухо тебя от целки избавлю? Хочешь?
— Что? Нет! Нет же!
— Тогда не дерзи, — оборвал. — Отвечай на мои вопросы. Подумай хорошо, прежде чем ответить. Сколько ты с этим ебланом терлась? И ни одного следа влаги! Зато сейчас дрожать начала… Когда вот здесь тебя трогаю…
Надавил на клитор пальцами, понежив его. Ясмин выдохнула и задрожала.
— Потому что… он не ты.
— Дальше, — потребовал я. — Он не я. И?
— Разве есть продолжение? — пролепетала.
— Ты мне скажи. Чувствую, есть.
Щелкнул пальцами по напряженной плоти.
Ясмин дернула бедрами и охнула протяжно, когда я сдавил сладкий комочек между подушечками пальцев, начав растирать его неспешно.
