– Мы помогаем, – согласился МакКэрот, – ну, еще бы! Но мы, понимаете, помогаем вслепую. Мы помогаем таблетками, потому что нам примерно известно, что от этого химического соединения больной успокаивается, а от этого он возбуждается, а это вот соединение приводит его в состояние полного равнодушия или полного бешенства. Мы манипулируем «химическим» человеком, и ему – этому «химическому» человеку – мы действительно научились помогать. Но ведь мы ничего не знаем. Мы и понятия не имеем, что было с этой душой раньше, как она попала сюда, то есть не к нам, в клинику, а
– Майкл рассказывал вам о родителях моего мужа?
МакКэрот покачал головой:
– Миссис Груберт, я знаю только то, что на Майкла очень сильное впечатление произвели похороны его деда. Вы присутствовали там?
Айрис вся вспыхнула.
– Он говорил об этом?
– Он пытался, – мягко сказал МакКэрот. – Он сказал, что в семье родителей вашего мужа, как и в вашей семье, не соблюдалось никаких религиозных праздников и всегда обходился молчанием вопрос веры. Так ли это?
Айрис кивнула.
– Да, когда я попала к ним в дом – а у меня у самой мать – венгерка, отец – поляк, и я росла как примерная католичка, – но когда я попала к ним, мне это даже удивительно было, что моя свекровь, у которой такие глубокие еврейские корни и родители… вы об этом знаете?
– Что – родители? – вскинулся МакКэрот.
– Вы не знали? Родители моей покойной свекрови погибли в Освенциме, она сама была в Париже – поехала туда учиться – и спаслась. А муж ее будущий, отец Саймона, попал в Америку…
Айрис прикусила губу и замолчала.
– Это семейная тайна. Я, наверное, не должна об этом говорить. Хотя сейчас-то уж что? Никого в живых нет… Мне почему-то кажется, что все это имеет непосредственное отношение к Майклу… К природе его заболевания…
– Я вас прошу: не делайте ничего, что потом будет мучить вас, – осторожно сказал МакКэрот, – но, если вы чувствуете, что вам будет легче, поделившись со мной, то не волнуйтесь – любая ваша тайна умрет прямо здесь и за двери моего кабинета никогда не выйдет.
– Ах, Господи! Да разве я вам не доверяю? Короче, дед Майкла служил в гитлеровской армии и потом перебрался в Америку по документам убитого еврея, приплыл в Нью-Йорк на пароходе с беженцами. Груберт – это фамилия того еврея, чьими документами он воспользовался.
Она испуганно замолчала, всматриваясь в его вытянувшееся лицо.
– О, – пробормотал МакКэрот, – теперь я, кажется, кое-что понял. Ну, разумеется. Так это и должно было быть. Они поженились и прожили очень странную жизнь. Без фактического вероисповедания, потому что ни тот, ни другой не могли поступиться своим прежним укладом, но, может быть, знаете, оба они при этом верили в Бога. Потому что иначе я не понимаю, как он мог жениться на еврейке, чьи родители погибли в лагере, и как она могла выйти за немца, то есть за одного из тех, по чьей вине погибли ее родители. Тут все необъяснимо. С нашей точки зрения.
– Что же объясняет вам вера в Бога? Я как раз думала, что, может быть, именно по-человечески: такая страсть была у них, такая любовь…
– Ой, что вы! – замахал руками МакКэрот. – Пока мозг не даст разрешения всем прочим точкам тела, никакая страсть наружу не вылезет. Даже если она вдруг возникнет, даже если! А тут мозг должен был наложить такой строжайший запрет, что… – Он даже зажмурился. Потом широко открыл глаза: – Тут именно должны были вмешаться небесные силы, тут высшая воля, как хотите…
– Что же рассказывал вам Майкл про похороны деда?
– Да ведь вы понимаете,
– Никто из нас этого не ожидал, – заторопилась Айрис, – что она захочет так проводить его. По самому строгому еврейскому обряду. С раввином и кантором. Вы ведь знаете, как у евреев хоронят. Молитвы эти… они же просто переворачивают. Мы были потрясены.
– Майкл когда узнал правду?
– Да тогда же, когда и мы. Саймон почему-то решил ему сообщить. Но Саймон тоже был весь перевернут. Он всегда старался держаться в стороне от всех этих вещей. Он ведь такой – не знаю даже, как сказать, он такой ведь светский человек… Был, по крайней мере, светским человеком…
