И господин Ацуми радостно улыбнулся. Ему и в голову не приходило, что в действительности он опоздал, что слова его были подобны ветру, который может погасить слабый огонь, но лишь раздувает ярко пылающее пламя. Госпожа Рурико уже успела оскорбить юношу, и жгучая обида и ненависть лишь ярче разгорелись от слов господина Ацуми.
«Не ты один оскорблен ею, из-за нее погиб твой старший брат», – эта мысль жгла мозг юноши.
– Большое вам спасибо за совет, – сказал он и поднялся со своего места, но покачнулся: видимо, от сильного волнения у него закружилась голова.
Ацуми поддержал юношу и сказал:
– Пожалуйста, не волнуйтесь так сильно! Успокойтесь, прошу вас!
Но юноша ответил, отстраняя от себя его руку:
– Ничего, ничего, пожалуйста, оставьте меня… – и нетвердыми шагами вышел из номера.
В груди юноши бушевала настоящая буря. От гнева и ненависти у него потемнело в глазах. Рассудок, казалось, покинул его. «Мало того, что она насмеялась над братом, так решила поиздеваться еще и надо мной». Кровь в жилах юноши бурлила от злобы. «Довела до гибели брата, а теперь хочет погубить и меня». Голова юноши горела, по телу пробегали судороги.
Любовь, стыд, страх, сыновний долг, закон, общество, государство – все вытеснила из его сознания лютая ненависть, подобно взрывчатке, заполнившая его существо. Перед глазами стояли слова, написанные в дневнике покойного брата: «Покончу с собой и покажу ей, как опасно играть с любовью». Но смерть брата не произвела на нее никакого впечатления. Как же проучить эту бесчувственную женщину?
«Да что же я…»
При мысли, внезапно мелькнувшей в голове, его бросило в жар.
Охваченные чувством глубокой любви друг к другу, госпожа Рурико и Минако просидели в парке еще больше часа. В Миякоситу они вернулись в одиннадцатом часу. Обе в душе беспокоились о юноше, но не заговаривали о нем. Придя в отель, госпожа Рурико все же подошла к комнате юноши.
– Может быть, он уже спит?
И госпожа Рурико взялась за ручку двери. Но дверь против обыкновения была, видимо, заперта изнутри.
– Он уже спит, – с облегчением вздохнула госпожа Рурико.
Был двенадцатый час, когда госпожа Рурико и Минако легли и погасили свет. Какое-то время они еще разговаривали, но как только пробило двенадцать, Минако решила, что пора спать. Однако треволнения этого вечера сильно подействовали на девушку, и все виденное ею теперь с лихорадочной быстротой проносилось перед глазами, мешая уснуть. Ее преследовало взволнованное лицо юноши. Одно за другим всплывали в памяти воспоминания детства: смерть матери, потом отца, больной брат. Пробило час ночи. Госпожа Рурико, которая тоже не могла долго уснуть, теперь ровно и спокойно дышала. Минако попробовала считать про себя, делала глубокие вдохи, – ничто не помогало: в ушах звучали полные ненависти слова юноши. Пробило два часа, потом три. Постепенно Минако впала в тяжелое забытье, но вскоре снова проснулась. Так повторялось несколько раз. Потом наконец Минако уснула. Ей приснилось, что она не то с матерью, не то с мачехой идет по полю. Вдруг от горизонта отделилось что-то белое и помчалось прямо в их сторону, потом перескочило через речку и бросилось прямо на них. Это оказался большой белый бык. Минако побежала, громко крича от ужаса, мачеха замешкалась, и железный рог быка вонзился ей в бок. Страшный стон перевернул всю душу Минако. Не просыпаясь, она будто слышала его наяву.
– О-о! О-о! – Этот раздирающий душу стон раздался у самого уха Минако.
По мере того как сознание ее прояснялось, стоны звучали все громче и громче. Наконец Минако совсем проснулась, и ледяной ужас сковал ее сердце.
– Мама! – закричала Минако и еще раз жалобно позвала: – Мама! Мама! – Но вместо ответа в темноте звучали мучительные стоны. – Мама! – снова крикнула Минако, едва не упав с кровати.
Когда же дрожащими руками она коснулась одеяла мачехи, пальцы стали влажными от тепловатой жидкости.
– Мама! – Минако притронулась к груди мачехи.
Вдруг легкое, хрупкое тело мачехи слегка шевельнулось.
– Мама! Мама! Что с вами? – собрав последние силы, крикнула Минако, но в ответ услышала слабый стон.
Наконец госпожа Рурико произнесла голосом, полным страдания:
– Свет! Свет!
Раненым и умирающим всегда нужен свет. Минако вскочила, с трудом нашла выключатель, зажгла свет, и тут глазам ее предстала страшная картина: белый халат мачехи, простыня и одеяло были в больших темно-красных пятнах.
Из побелевших губ Минако вырвался стон, и она, как подкошенная, упала на пол. Но тревога за мачеху подняла ее на ноги.
Между тем госпожа Рурико, хоть и была смертельно ранена, продолжала владеть собой и обеими руками крепко зажала рану в правом боку, стараясь побороть нестерпимую боль. Но кровь неудержимо текла сквозь ее слабеющие пальцы.
Тогда Минако схватила простыню, разорвала ее и перевязала рану.
– Мама! Крепитесь! Я сейчас позову доктора! – склонившись к самому уху мачехи, крикнула Минако.
