Синъитиро с трудом сдерживал охватившую его дрожь. Слова застревали в горле. Госпожа Рурико приняла еще более холодный вид, и лицо ее напоминало сейчас маску из слоновой кости. С ее упрямо и вызывающе сжатых губ могло сорваться одно только слово: «глупец».
– Вы что, не верите мне? Отдать часы, а потом требовать их обратно не к лицу настоящему мужчине!
Тон ее становился все более обидным и колким.
– Я поступил опрометчиво, отдав их вам, – ответил Синъитиро, – потому что не знал, кто их владелец и в какой форме их следовало вернуть. Теперь я все это знаю и, чтя память Аоки Дзюна, считаю своим долгом исполнить его последнюю волю, вернуть часы по назначению, и именно в той форме, в какой он хотел. Так что прошу вас, очень прошу, верните их мне!
Госпожа Рурико изменилась в лице, но против ожидания Синъитиро не заметил на нем и тени растерянности.
– Сколько хлопот с какими-то часиками! – воскликнула Рурико. – Знай я это наперед, ни за что не взяла бы их у вас.
Госпожа Рурико говорила таким тоном, словно речь шла о коробке спичек, потом нажала кнопку звонка. Несколько секунд они молча сидели, пока не появилась служанка.
– Послушайте, – обратилась к ней Рурико, – в переносной кассе, той, что стоит, кажется, на камине, должны лежать сломанные часики. Принесите их, пожалуйста. А если не найдете в кассе, поищите, возможно, они куда-нибудь завалились.
Часы, причинившие Синъитиро столько хлопот и мучений, она забросила, будто сломанную куклу. Часы, в которых была скрыта вся ненависть погибшего Аоки Дзюна, были ею забыты тотчас же и валялись где-то на камине. А он, Синъитиро, так волновался из-за них, что ему даже стало неловко.
«Госпожа Рурико – великолепная актриса, каждое ее слово, каждый жест рассчитаны на внешний эффект. Тон у нее презрительный, но если она не до конца потеряла совесть, то должна сильно встревожиться», – говорил себе Синъитиро.
Служанка долго не возвращалась, видимо, искала часы, а когда появилась в дверях, Синъитиро заметил в ее пухлой руке злополучные часы. Рурико спокойно взяла их у служанки и положила на стол перед Синъитиро.
– Осмотрите их хорошенько, пожалуйста. Они в том же состоянии, в котором вы их вручили мне.
Стоило Синъитиро увидеть след крови на крышке, как в нем с новой силой вспыхнули ненависть к Рурико и жалость к несчастному юноше. Как могла Рурико оставаться спокойной, зная, что Аоки Дзюн погиб из-за нее! Как могла она хладнокровно смотреть на эти часы! Синъитиро взял их дрожащими руками и несколько секунд пристально смотрел на Рурико.
– Итак, вы мне вернули часы. Вернули в том виде, в каком я их вам отдал. Но, госпожа… – В голосе его зазвучали угрожающие нотки. – Эти часы я должен снова отдать вам, такова была воля покойного.
Синъитиро опять пристально посмотрел на госпожу Рурико. Она не смутилась, не потеряла самообладания, ни единый мускул не дрогнул в ее лице. Оно только приняло выражение ненависти, ненависти к Синъитиро.
– Ваше дело начинает походить на детскую игру. Вначале вы отдали мне часы, потом взяли их у меня, теперь снова собираетесь отдавать. Не кажется ли вам, что это уже слишком? – Все это Рурико произнесла с какой-то брезгливостью. Ее равнодушие становилось невыносимым.
– В прошлый раз я просил вас передать эти часы их владельцу, а сейчас, поскольку владелица – вы, возвращаю их вам. Вряд ли вы станете отрицать, что именно вы их владелица.
Синъитиро больше не думал ни о вежливости, ни о правилах хорошего тона, он даже забыл, что разговаривает с женщиной. Они были просто врагами. Некоторое время госпожа Рурико молчала, покусывая губы, потом наконец сказала:
– Вы уверены, что не заблуждаетесь? Что часы эти раньше принадлежали мне?
– Абсолютно уверен. У меня были все основания убедиться в этом.
– Вот как?! Ну что же, думайте, что угодно. Я могу оставить эти часы у себя, тем более что однажды вы их уже отдали мне. – Тон ее становился все резче и резче. – Надеюсь, теперь с вашим делом покончено?
Присутствие Синъитиро явно тяготило ее.
Синъитиро это понял, но не отступил.
– Прошу прощения, но я позволю себе отнять у вас еще несколько минут. Аоки Дзюн просил передать владельцу часов еще одну вещь.
Синъитиро сделал паузу. Госпожа Рурико, нахмурившись, напряженно ждала.
Перед смертью Аоки Дзюн не изъявил своей воли Синъитиро, а из отдельных, отрывочных фраз, произнесенных юношей перед смертью, трудно было что-либо понять, зато записи его многое прояснили. Эти записи юноша, можно сказать, завещал Синъитиро, чтобы тот пробудил в госпоже Рурико совесть, если только это возможно, чтобы она поняла, как опасно играть с настоящим, сильным чувством мужчины, что мужчину такая игра может довести до самоубийства.
