– История Аоки-сан в этом смысле самая банальная. Вот вы обвиняете меня в том, что я обманула честного и наивного юношу. Но ведь эти часы я ему не навязывала, он сам просил меня подарить их ему, а в дневнике не пишет об этом ни слова, видимо, самолюбие не позволило. Строки о самоубийстве сами по себе ничего не значат. Он мог написать их под влиянием нахлынувшей на него грусти. И неизвестно, что было бы, не случись автомобильной катастрофы. Возможно, сегодня он снова появился бы в моем салоне. Но если бы даже он и решился на самоубийство, винить в этом меня одну несправедливо. Мужчина, который решился на самоубийство, разочаровавшись в любовной игре, не мужчина, при таком слабоволии он может покончить с собой из-за любого неприятного дела.
Синъитиро слушал и все явственней ощущал, что госпожа Рурико не так легкомысленна и жестока, как он думал. Она женщина нового типа и своим острым проницательным умом нисколько не уступает мужчине. Уже в который раз презрение к ней сменилось чувством уважения. Он понял, как нелепо было подходить к госпоже Рурико с меркой старой морали. Эта женщина давно освободилась от ее пут и судила о мужчинах с точки зрения новой, свободной морали.
Между тем госпожа Рурико продолжала:
– Я хотела доказать, что мы, женщины, вправе поступать с мужчинами так, как они поступают с нами, вправе забавляться и играть их чувствами. Я хочу мстить за всех женщин с омертвевшими душами, исполненными ненависти к мужчинам, потому что, как уже говорила вам, сама нахожусь в их числе.
Госпожа Рурико опустила голову. На ее взволнованном лице промелькнуло выражение глубокой грусти.
Синъитиро был потрясен. Видимо, жизнь привела госпожу Рурико к краю пропасти и она решила бороться со старой моралью и мужским деспотизмом, если даже в этой борьбе ей суждено было погибнуть.
– Вот теперь, госпожа, я, кажется, понял вас до конца. Это не значит, что я одобряю ваш образ действий, но, по крайней мере, я способен его понять. Простите же меня за то, что я вам здесь говорил. Мои слова и в самом деле можно было принять за нравоучение, а я не имел никакого права вмешиваться в вашу личную жизнь. На прощанье, если вы разрешите, я хотел бы обратиться к вам с просьбой.
– Я готова выслушать вас и сделаю все, что в моих силах.
– Я уже говорил вам об этом, – ответил Синъитиро все тем же серьезным, но уже более мягким тоном. – Пощадите, пожалуйста, брата Аоки Дзюна. Гибель Аоки Дзюна меня глубоко потрясла, и я не могу не испытывать грусти при мысли о том, что и его брата может постичь та же участь. Я не знаю, кто явился виновником его смерти, но возненавидел он именно вас.
– Ну вот, опять вы читаете мне нравоучения, хотя только что раскаялись в этом! – Госпожа Рурико усмехнулась. – Кто-то сказал, точно не помню кто, что жить так, как хочется, не эгоизм, эгоизм – это учить жить другого. Вот вы, например, классический пример эгоизма. Допустим, что брат Аоки Дзюна питает ко мне симпатию и в этом видит смысл своей жизни. Зачем же вам беспокоиться о совершенно постороннем для вас человеке? И если даже он пожертвует ради меня своей жизнью, разве опять-таки это не его личное дело?
И госпожа Рурико посмотрела на Синъитиро взглядом, исключавшим всякие уступки и компромиссы.
– Вот с этим я никогда не согласился бы.
– Просто у нас с вами разные точки зрения. Но я вправе жить собственным умом! – сказала Рурико, явно стремясь поскорее закончить этот затянувшийся спор.
– Возможно, вы правы. Но в таком случае и я могу отстаивать свои взгляды и, разумеется, приложу все силы, чтобы спасти брата Аоки Дзюна от грозящей ему опасности. Это я считаю своим священным долгом перед памятью Аоки Дзюна.
– Как вам будет угодно! – холодно произнесла госпожа Рурико. – Боюсь только, что младший Аоки-сан воспримет вашу заботу о нем как зло. Но вас не переубедишь, поэтому я с наслаждением буду следить за тем, как развертываются события. Посмотрим, охладят ли его пыл ваши предостережения. – Госпожа Рурико надменно рассмеялась.
