— Плох или неплох — какая разница.
— Я слышал от кого-то — Старохатов тебя обобрал?
— Обобрал.
— Каким образом?
— Простейшим: он протолкнул сценарий. Пристроил, пустил в ход — за это стал соавтором.
— Он не сочинил ни единой строки?
Женька усмехнулся.
— Он выкинул сцену, которая мозолила глаза всему худсовету.
— А все-таки насчет строчек — он не написал ни одной?
— Нет.
На пробу, еле слышным шепотом, я спросил еще:
— Ты сам обратился к Старохатову за помощью?
— Нет, он обхаживал, он дважды ко мне подруливал. На машине приезжал. Но первый раз я послал его в задницу…
Я выключил. Затем перемотал ленту и нажал воспроизведение. Запись оказалась чистейшей. И звучной. Честно говоря, я не ждал от старенького портфеля такой верной службы.
Женька захохотал:
— Здорово, да?.. А какая громкость, какой тембр! Прямо как Качалов с Яншиным: «Я послал его в задницу, Санчо!»
И он опять захохотал.
Для него это была проба записи, для меня — и проба, и начало. Потому что запись уже сгодится: первый блин, который не комом. Не скажу, что очень тонко (какая уж тонкость, когда ты возбужден успешным началом), но мне трижды удалось перевести разговор на то, как его обобрал Старохатов. И я не забывал щелкать рычажком. Щелкал, а потом выключал. И не скрывал от Женьки, нужды не было. Я ведь осваивал технику.
Нужды не было еще и потому, что Женька не интересовался, отторгнулся уже и жил с отторгнутыми — и первый свой совместный сценарий, и наши курсы, и меня, и Колю Оконникова, и все кино в целом он послал туда же, куда послал Старохатова.
В дверь постучали, затем вошли трое. Совсем юнцы. Некоторое время они приходили в себя от вида комнаты и от вида как бы выставленной напоказ бритой Женькиной головы.
— Ну? — спросил Женька, а их речевые центры еще не заработали. Никак не включались. — Я вас спрашиваю — чего вам?
А они молчали, — теперь они затравленно смотрели на Женькино бельмо.
— Записи… Джазовые, — высказался наконец один.
— Три рубля кассета. Любая. Но без прослушивания, — объявил им Женька.
У Женьки были великолепные музыкальные записи, — такая кассета, как я знал, стоила червонец при любой погоде. Цена объяснима: Женька мог прийти на самый аховый джаз, сесть хотя бы на откидное — и в итоге унести домой все, вплоть до настройки инструментов, покашливания соседа и рева возбужденных девиц. Или еще проще — давать свой записывающий портфель приятелям, если те идут на этот аховый джаз. Что он и делал… Сейчас в углу лежало шесть кассет, может, восемь. Когда-то был завален весь угол.
— Как же это — без прослушивания? — спросил юнец, усилием воли оторвавшийся от Женькиного глаза. — Я маг принес.
Он действительно приволок магнитофон — держал его в руках.
— Нет, — сказал Женька, — вы с ними целый час возиться будете.
И тоном хозяина Женька прикрикнул:
— Кончено!.. Не сговорились!
Те загалдели. Один сказал, что без прослушивания он купить не решается. Второй рискнул и выложил трояк. Последний был с ярко выраженной в лице деловой сметкой. Видел сквозь землю. Он купил все кассеты, какие были, и спросил, нет ли чего еще.
Расчет был произведен мгновенно. Юнцы ушли.
— …Только бросив писанину, я нашел самого себя, — оправдывался Женька. — Ты ведь думаешь, что я убегаю. И что я слабак. — Он вдруг стал жалким. Голос его двигался понемногу к черте, за которой уже ничего не жаль. — Дурачок!.. Я ведь не убегаю. Я иду к самому себе. Потому что я там. На Саянах. И поверь, я всегда был там…
Это было оно самое. Прощание.
— Штука не в кострах и фляжках. Штука, Игорь, в том, что ребята — они, оказывается, меня всегда помнили. И всегда ждали… Они приняли меня как родного. Как своего в доску.
Он вытер быстрые слезы.
— Водичка, — сказал он, отряхивая пальцы. — Видишь, водичка.
И еще сказал:
— Никогда мне не было так легко.
И еще (схватив меня за плечо):
— А хочешь — поедем вместе. Я только словцо шепну ребятам, и тебя примут, как… как…
— Как своего в доску.
— Точно!
— Как родного.
— Именно так, Игорь!.. Именно так!
Слова, для которых, видно, настал свой час и черед, все сыпались и сыпались из Женьки, как сыплется на пол из бумажного пакета соль. Без сбоев, если уж она сыплется. Струей. Белым потоком. Отыгрыш за столь длительную косноязычность. Предотъездный реванш… Я подумал, что мне надо бы уже уйти, — этакое необъяснимое внутреннее шевеление, из тех, что иногда сжимают нам сердце.
А он истерично смеялся:
— Ты решил, что мне нужны деньги?!
И опять в хохот:
— Сейчас я тебе открою, для чего мне эти трояки… Хотя нет. Это секрет. Это секрет секретов. Ни слова!
Он выложил секрет секретов минут через пять, более не выдержал. Но сначала позвонили в квартирную дверь. Пришли рабочие — принесли холодильник.
Рабочие бухали холодильником о пол, покрикивали друг на друга, грохали углами о косяки, затем втиснули его куда-то на кухню, и вроде бы делу конец. Уехали.
И тогда к нам в комнату вошла она. Жена.
— Зачем мне второй холодильник? — сказала она, поджав губы. Губы у нее были в ниточку. Те самые губы.
— Я не знал…
— Чего ты не знал?
