— Факт… Талантишко у него уже был на спаде. Захотелось преподавать. Захотелось остаться при любимом искусстве.
— Он мог пойти преподавать во ВГИК.
— А зачем?.. Старохатов любит размах — взял и придумал Мастерскую.
— Он ходил с предложением в Госкомитет?
— Конечно. Они и помещение дали. И зарплату.
Когда в очередной раз я отправился «на чашку чая», женщина-искусствовед это подтвердила. И были подробности.
Куски магнитофонной записи о том, как Старохатов обобрал Женю Сутеева (Бельмастого Женьку), я свел воедино. Склеивал в одну живую нитку. А наползавшие то слева, то справа обрывки нашего с ним трепа в голой комнате попросту стер.
Кроме того, я записал на магнитофон по памяти рассказ Коли Оконникова:
«Я вам очень благодарен, Павел Леонидович».
«Пустяки, Коля».
«Это не пустяки. Я в долгу…»
«Перестань!»
«Я в долгу, в большом долгу. И не спорьте, Павел Леонидович!»
«А я и не спорю, Коля. Мы будем соавторами», — сказал ему тогда Старохатов.
Это был пик того рассказа. Я сравнил с пиком рассказа Жени Сутеева, и тут уже деться было некуда — диалоги совпали почти слово в слово. Речь Бельмастого Женьки была попроще и попрямее. Коля был деликатнее, смущался. Но это и вся разница. Суть совпадала полностью. Совпадало и то, что Старохатов своим предложением соавторства застал каждого из них врасплох. Старохатов вдруг как бы делал выпад.
Он обирал, это было ясно. Обирал преднамеренно. Выжидал в разговоре нужную минуту и — делал неожиданный выпад. А жизнь шла. Коля и Женька поначалу радовались тому, что сценарий идет в дело и что фильм как-никак будет, — некоторое время они бултыхались в этой нечаянной радости, как бултыхаются мальчишки, когда мама разрешила, и они ворвались наконец в речку, и вот она, вода, и песчаное дно под ногами, и брызги. Затем понемногу и Коля и Женька начинали сознавать, что их обобрали. Они признавались в этом, лишь засыпая, лишь самому себе, шепотом. Затем громче. Затем выбалтывали это родным и близким — и, наконец, кому угодно, не делая из этого тайны. Они на этом пятачке взрослели, мудрели и теперь уже воспринимали Старохатова как опыт жизни.
Я отметил, что Старохатов последнего периода не какой-то там зарывающийся старикашка, а опытный человек — несущий и для других определенный опыт. Для портрета этот камешек четвертого, и последнего, периода был важен. Ценный камешек.
— Опять уходишь? — спросила Аня.
— Ухожу.
Я спешил. Стоял в дверях и мялся с ноги на ногу. С тех пор как у меня появился этот записывающий портфель, я стал торопиться. Я стал нервничать и торопиться.
С Лысым Сценаристом можно было не осторожничать. Я знал, что достаточно с соответствующим боевым настроением явиться в Дом кино, выставить четыре пива, устранить посторонних и, пустив баритон на низы, сказать Лысому (а что он будет там, это факт: где ж ему, родному, нынче быть): «Вот стул. Вот четыре пива. Бросай своих кретинов и посиди со мной!» — «Я?» — «Ну конечно. Мы же условились с тобой хорошенько выпить и
И похлестче. Что угодно, но похлестче. Иначе он утечет, как утечет вода. «Ты сядешь со мной или нет?» — «Ну конечно, конечно, конечно. Но, может быть, со мной к тебе подсядет Сережа?» — свидетели не нужны. И ты ему еще хлестче: «Нет, Сережа не подсядет». — «Ты с ним в ссоре?» — «Я переспал с его подружкой». — «Прости. Я не знал. Вот ведь досада… Но, по-моему, у него нет подружки?» — «Наливай!» И вот, как бы по заказу, он повторяет слово в слово весь свой рассказ о благородстве Старохатова. Ты слушаешь. И слово
Он пил пиво и потирал лысину — плешь ходовых размеров, — он перебрасывал реденькие, окаймляющие волосы то направо, то налево. И пил. И еще пил… Тщательно — значит тщательно. Я вытряс факты. Я выспросил, как сильно и каким (конкретно!) образом изменил Старохатов драматургию сценария. Какие типажи убрал. Какие ввел в действие. И какие создал заново.
— А все три заключительные сценки он написал мне сам. Представляешь — сам!
— Своей рукой? — уточнял я.
— Да, да!.. Они у меня есть. Три сценки — я их храню как память. Его почерк — он как музыка. Он вдохновляет. Я видел однажды партитуру, которую правил своей рукой Чайковский, — это как волшебство…
— Сценки у тебя дома?
— Дома. Хочешь посмотреть?
— Хотелось бы.
— Я тебе это устрою. Я это сделаю. Это вдохновляет, это действительно вдохновляет!.. Я их буду носить с собой, в кармане. И когда встретимся, покажу.
— Великий он человек.
— Великий, великий!
