Объяснение не устроило, — дело в том, что Старохатов не просто так спросил Веру. Он спросил ее почти в истерике. Потому что он-то еще вчера заехал домой к москвичу, навестил его щедро и величественно, по-старохатовски. Навестил так, чтоб помнилось. Он приехал на своем моторе, поднялся на этаж к парню, недобравшему балл, и сказал, что вот, дескать, ты и дождался, вот, дескать, и справедливость. Появление Старохатова с благой вестью было тем более весомо, что парень уже совсем отчаялся.
Из магазина вернулся отец этого парня. И вот вся троица, всласть поговорив об одном недостававшем балле и о восторжествовавшей справедливости, а также прихватив с собой бутылку шампанского — чистая символика! — отправилась в «свято место» — в Мастерскую. Старохатов повез их в своей машине. Он сам хотел показать Мастерскую — хотел водить их по апартаментам и пояснять:
— Здесь у нас читаются лекции.
Или:
— Здесь демонстрируются фильмы. Это просмотровый зал.
И если бы Старохатов провел их в зал, в большой и с свежим воздухом, они бы, сын и отец, непременно восхитились. И отец спросил бы:
— А посторонним можно смотреть фильмы — хотя бы иногда?
Он спросил бы это не от желания посмотреть фильмы. А просто от внутренней взволнованности.
— Увы, нет! — ответил бы ему Старохатов.
В этом Павел Леонидович был строг и безупречен. Занятия есть занятия.
— Нет-нет. Я просто так спросил, в шутку, — сказал бы отец виновато и торопливо. И некоторое время они бы взаимно извинялись, сглаживая нечаянную неловкость и восстанавливая гармонию.
Но всего этого не произошло.
Потому что, когда они разделись у гардеробщика и прошли в захиревший буфетик бывшего Дома кино, чтоб там открыть шампанское и спросить у буфетчицы на закус хотя бы состарившейся колбаски, там возле буфетной стойки уже громоздился магаданец. Вид у магаданца был самый воинственный. Он был в большой и страшноватой медвежьей шубе. И с шубы капал оттаявший снег.
— Жду вас долго. Черт знает сколько жду, — сурово сказал магаданец Старохатову. А в руках у него белела телеграмма: «Зачислены слушателем. Вылетайте немедленно».
— Кто отправил эту телеграмму?
Но магаданец не мог сказать Старохатову, кто телеграмму ему отправил, — факт был фактом, остальное его не интересовало.
— Оформляйте меня, — пробасил магаданец. — Оформляйте меня по-быстрому. Или хоть койку дайте. Вторые сутки стою на ногах.
И добавил:
— Спать хочу.
В конце концов зачислили обоих — и москвича и магаданца. Но это в конце концов. А в те дни было только начало, ситуация выглядела неопределенной, и всесильный Старохатов рвал и метал — он был не против магаданца, он был против того, что оказался в дураках.
Нервничая, он даже мне позвонил.
— Игорь, ты знаешь, что стряслось у нас в Мастерской? — И он рассказал мне, что у них там стряслось. И о магаданце, и о его медвежьей шубе.
Павел Леонидович задыхался от гнева:
— Безответственность! И гнусность, гнусность!.. Я не собираюсь терпеть ее в Мастерской ни минутой дольше!
Я спросил, сколько можно взывая к миру: неужели ни минутой?
— Ни единой минутой!
— Мне кажется, и вы и она ссоритесь из-за пустяка. Примите москвича. Или зачисляйте медвежью шубу — какая разница?
— Это не пустяк — к этому пустяку сошлись пять лет жизни!
— Что вы собираетесь делать, Павел Леонидович?
— Как что? Выгоню! Как собаку!
— Вы это можете?
Он не сказал: «Еще бы!» — и он не сказал: «Я все могу», он даже не сказал тихо и сдержанно, как позволяет себе сказать сильный и влиятельный человек: «Да». Он даже не захотел удивиться моему вопросу и моей недалекости. Он попросту рассмеялся.
В этом разговоре было еще кое-что.
— Конечно, — сказал Старохатов, — чтобы ее выгнать, придется в известном смысле ломать комедь. Устроить, к примеру, разбирательство. Обсуждение, что ли.
— Зачем?
— Просто так. Для формальности.
— Понятно, — сказал я (когда нечего сказать, и «понятно» слово).
— Придется и сверху человека пригласить — представителя Госкомитета.
— Понятно, — сказал я (тот же смысл).
И вот тут он засмеялся несколько странным смешком.
— Конечно, если дойдет до мелочного разбирательства, могут и вас спросить, бывших слушателей. Спросят, к примеру, был ли я достойным руководителем, заботился ли о Мастерской. — И опять в голосе Павла Леонидовича проскользнул этот странный смешок. — В оценке, которую дадут ребята, я, собственно, не сомневаюсь.
Голос сделался тверд. Минутное колебание осталось позади.
— Я даже подсказывать ребятам не стану — нет нужды. Пусть скажут обо мне, что думают.
И еще тверже:
— Мне даже жаль, что ребят обо мне не спросят.
Я тоже понимал, что никакого такого опроса не будет (смешно же, ей-богу!), но интересно было другое: Старохатов волновался… Опроса не будет, но если он будет, недурно, чтобы ты, Игорь, пришел и сказал два-три слова, — вот как переводилось на язык минутное эмоциональное колебание Павла Леонидовича.
