Я понимал, что такая точка зрения есть, существует — и она не лишена правоты и даже достоинства. Потому что, если двое вцепились друг другу в глотку, это еще не составляет полной картины мира. И вовсе не обязательно, чтобы все остальные люди бросались, как бросаются по свистку матросы на палубе перетягивать канат — одни с левой стороны, другие с правой. В мире есть кое-что и помимо ссорящихся. И этим «кое-что» можно дышать и жить. А они пусть грызутся, они этого хотели. Потому что их бой, а не твой и не мой. И когда они оба скатятся под гору, или примирятся, или попросту их свара сойдет на нет, тогда настанет минута затишья. Минута, не больше; потому что следом начнется очередная чья-нибудь свара.
— Коля не придет, — сообщил я Ане, повесив трубку. Она и так все слышала и все поняла.
— Но ты — придешь!
— Ну, разумеется, Аня, мы же договорились.
— Коля — это Коля, ему, может, и нежелательно ссориться со Старохатовым. Но ты прийти обязан — тебе Вера ближе, чем ему.
Их мнения совпадали.
К шести часам я явился в бывший Дом кино — полумрак, пустота и тот самый большой и прохладный холл. Внизу, в кафе, я наткнулся на Старохатова.
— А-а-а, Игорь… Здравствуй.
Павел Леонидович нес чашечку кофе к столику.
— Садись, — пригласил он. — Неплохо, что ты пришел. Ты можешь понадобиться.
Получалось, что я сейчас сяду с ним; сяду и буду пить кофе. И чашечки будут стоять рядом. В худосочном и вымирающем кафе было так же пусто, голо и тихо, как и во всем здании. Две-три заблаговременно очнувшиеся весенние мухи — вот и все. И нас двое.
— Чаю. Покрепче, — попросил я буфетчицу.
— Заварочки, что ли?
— Да. — Я взял напиток совершенно спокойно: это будет как хороший домашний чай, не гуще.
Тут я увидел, что моя еле заметная демонстрация с чаем ни к чему, — вторая чашка кофе, которую принес Старохатов, предназначалась вовсе не мне (я решил, что Павел Леонидович меня угощает, потому и кинулся за чаем, мол, кофе не пью и вообще сам по себе). У второй чашки уже был хозяин. Вторая чашка кофе была продумана и запланирована еще до того, как я сунул сюда нос.
— Виктор Емельянович, прошу вас, — сказал и одновременно позвал Старохатов.
Большеголовый представитель Госкомитета — он оказался именно большеголовым — подошел к нам, сел рядом.
— Спасибо… Здравствуйте.
— Наш бывший слушатель, — представил меня Старохатов.
Я помешивал сахар в стакане.
— Где будем заседать — у вас в кабинете, Павел Леонидович? — спросил представитель.
— Конечно. Там удобно и тихо.
— Вкусный кофе.
— Не очень. — Старохатов не собирался ему во всем поддакивать. Знал игру. И знал, как ходят фигуры.
Пришла и ушла Вера — взяла у буфетчицы пачку болгарских сигарет, — ее каблучки простукали у меня за спиной. Заглянул в дверь кряжистый и мужиковатый Перфильев. (Вероятно, считал, что он пришел в помощь Вере.) Заглянул, подумал, не выпить ли чего, и исчез.
Мы вошли в кабинет — сначала официальная тройка: Старохатов, Вера и представитель Госкомитета. Затем двое людей неофициальных: Перфильев и я.
Представитель и глазом не моргнул:
— Что это такое, товарищи?.. Попрошу посторонних выйти.
И добавил:
— Роль моя здесь сугубо ведомственная. И разбор ведомственный, прошу вас выйти.
Мы затоптались у дверей, но еще не ушли. Перфильев успел проговорить:
— Может, мы тоже хотели сказать несколько слов.
— Это не собрание.
— Но мы все-таки будем здесь. Мы будем ждать.
Представитель Госкомитета и тут не моргнул глазом:
— Дело ваше, ждите.
И дверь за нами закрылась.
Началось томление. Можно было вышагивать в прохладном холле туда-сюда, разглядывая в полутьме портреты кинодеятелей. А можно было вернуться к тем захлопнувшимся дверям и, сбычившись, подав вперед ухо, расслышать деловитый голос Павла Леонидовича или его смешок. Или сдавленный голос Веры, которая в чем-то винилась, а в чем-то оправдывалась. «Я работала. Я всегда с своей работой справлялась… Мастерская для меня была вторым домом», — доносился ее голос. Доносился или вдруг пропадал.
Можно было спуститься в буфетик и, гоняя там чаи, думать, что вот так и проходят в твоей жизни день за ночью, а портрет
Сигарету я взял у Перфильева в привычной и застарелой надежде, что чужое вкуснее. А если не вкуснее, то все же новизна: взять чужую сигарету — это тоже из самого себя немножко выпрыгнуть. Можно утешаться.
— Так и будем слонов слонять! — сказал Перфильев. Он и с упрямством это сказал, и со злостью.
Я попросил сигарету.
— Держи.
— Спасибо.
— Чужое слаще! — сказал Перфильев и засмеялся.
