Фалалей мягким, каким-то кошачьим движением, приобретенным за долгую службу, отворил дверь и подтолкнул меня вперед. Я вошел и остановился у самой двери. Князь сидел к нам спиной в кресле с высокой спинкой перед большим зеркалом в овальной рамке, а сконфуженный парикмахер стоял рядом и взбивал кисточкой густую пену в медном тазике.
- Желаю здравствовать вашей светлости, - поздоровался я, как учили, и поклонился в пояс.
Князь не ответил на приветствие, даже не повернул головы, однако наши глаза встретились в зеркале.
- Подойди ближе!
Я повиновался.
- Догадываешься, зачем звал?
- Судя по наряду, - начал я, - полагаю...
- Не дорос еще, - грубо оборвал Извольский, - чтобы рассуждать! На ярмарку меня сопровождать будешь! Но вначале ответь, почему поклонился мне только в пояс, а не до земли? Мнил, что я спиной сижу и не увижу?
Я молча поклонился еще раз, коснувшись рукой пола.
- То-то! - расправил князь складки над ястребиным носом. - У себя дома я никаких французских вольностей не потерплю, крамолой у меня чтобы и не пахло!
Рука цирюльника дрогнула, и сквозь пену на мясистой щеке Извольского проступила кровь.
- Ах ты бестия! - задохнулся он от ярости, вскочил с кресла и с поднятыми кулаками кинулся на Иону.
Кунин съежился, закрылся ладонями, задрожал всем телом.
- Я не желал, - лепетал он, заикаясь, - рука сама дрогнула.
- Фалалей! - не слушая его, вскричал князь.
Камердинер тут же возник на пороге.
- Всыпать негодяю, - указал на Кунина князь, - двадцать плетей, и - в бурлаки! Будет знать, каково кровь мою проливать!
Иона застонал от ужаса, рухнул на колени, молитвенно простер руки к князю.
- И не проси! - отмахнулся тот. - В дальнем походе нервы укрепишь, по-французски подучишься! - И, обращаясь к Фалалею, добавил уже спокойно: - Митьку пришлешь добрить!
- Слушаюсь! - с видимым удовольствием ответил тот, поднял цирюльника под мышки и, легонько подталкивая в спину, повел к двери, приговаривая:
- Шагай-ка, мусью, веселей!
Князь проводил их взглядом, а затем, придерживая одной рукой салфетку на горле, а вторую - уперши в бок, вплотную придвинулся ко мне.
- Видел? - самодовольно спросил он. - Я люблю, чтобы все у меня по струнке ходили. И куаферы, и живописцы! Ну-ка ответь, что в моем уставе о живописцах сказано?
- Живописцу, сиречь богомазу, - отчеканил я затверженные еще в монастыре строчки, - подобает быть смиренну, кротку, благочестиву, не празднословцу, не смехотворцу, не сварливу, не завистливу, не пьянице, но хранить, паче всего, чистоту телесную и духовную!
- Отменно! - одобрил князь. - Смотри же, не отступай от устава ни на шаг. Помни, как дурно кончил твой отец, когда нарушил его!
Чтобы скрыть ненависть, я отвел глаза в сторону.
Снова зазвонил колокольчик над дверью в комнату. Фалалей привел Митьку, тот отвесил земной поклон, усадил князя в кресло, стер пену со щек, стал прикладывать квасцы к порезу, из которого уже давно перестала сочиться кровь.
Князь щелкнул пальцами, подзывая меня.
- Гайдуком я тебя неспроста нарядил, - прищурился он. - Через пять дней мои именины. Напишешь к сему времени новую икону моего святого, Георгия Победоносца. Но не так, как обычно. Придашь ему сходство со мной. Сыну в гвардию хочу послать, чтобы не забывал об отце. Изобразишь меня на белом коне, с копьем в деснице, убивающим страшного змея. Сможешь?
- Попробую.
- Я не такого ответа жду.
- Исполню, как велите, ваша светлость.
- То-то! Угодишь мне - награжу. Нет - не обессудь, отправлю вслед за цирюльником в бурлаки. Словом, от сего испытания судьба твоя зависит. А чтобы лучше выдержал его, два-три дня, как тень, всюду станешь следовать за мной. Увидишь все мое величие, проникнешься им, сделаешь наброски...
Возможно, сам того не подозревая, князь подвергал меня не испытанию, а настоящей пытке!
- Управляющий с докладом к вашей светлости, - доложил Фалалей, появившись на пороге.
- Зови. А ты, - обернулся он ко мне, - приступай к делу, не мешкая. Возьми только грифель и бумагу и мигом обратно!
Я выскочил из кабинета в полном смятении чувств. Слишком дорогой ценой доставалось свидание с матушкой...
5
Вернулся я в тот момент, когда Митька, закончив бритье и массаж, собирал свои инструменты, а управляющий, сам в прошлом мелкопоместный дворянин Кузьма Демьянович Дворищев, отвечал на вопросы князя. Я присел на краешек стула и стал делать наброски, слушая вполуха, о чем идет речь.
- Наши ряды заполнены? - спрашивал князь.
- До отказа. Налогу пятьсот рублев взял.
- Что на перевозе?
- Только наши паромы и лодки. Без пошлины ни одна живая душа на макарьевский берег не попадет. Вчера до ста рублев выручили.
- Сколько товару наши сундучники выставили?
- До полтыщи. Шести видов, от амбарных до дорожных. А ценою от полтины до двух рублев.
- Крепостных отобрал на продажу?
Грифель дрогнул у меня в руке. Я снова вспомнил матушку и стал слушать внимательно.
- Плотника Гришку - немощен стал - да сенную девку Акульку бестолкова и нерасторопна. Триста рублев за обоих назначил, только вряд ли и за такую цену купят.
