- Подновские огурчики, - доносилось из овощного, - каждый не более мизинца! Сам вельможный князь Потемкин их жаловал, курьера аж за тыщу верст за ними посылал!
- Дешевые иконы мстерского письма, хошь три вершка на четыре, хошь шесть на семь!
Я не стал задерживаться у длинного живописного ряда, лишь мельком взглянул на расписанные мастерами разных школ доски.
Однако миновать скоморохов оказалось еще сложнее.
- Эй, княжой слуга, - загородил мне путь сухонький старик в худом армяке и лаптях, - послушай о моем горьком житье-бытье! Вот я, голова два уха, семь лет как дома не бывал и оброка не плачивал. Вернулся из чужих краев, дом свой поправил, старосте три синяка поставил. Мой дом каменный, на соломенном фундаменте, труба еловая, печка сосновая, заслонка глиняная. Во дворе черная собака за хвост палкой привязана, хвостом лает, головой качает, ничего не чает!
- Ну и дом у тебя, земляк, - смеются в толпе, - просто загляденье! Давай, не глядя, меняться!
Поневоле и я поддаюсь общему веселью. А старик недаром обращался ко мне.
- Пожалуйте, сударь, - дергает за рукав, - от княжеских щедрот на поправку дома!
Я заливаюсь краской: откуда у меня деньги? Для вида шарю в карманах и, на счастье, нахожу двугривенный. Старик ловко ловит брошенную ему монетку, пробует ее на зуб и благодарит по-своему:
- Дай твоему хозяину бог полную пазуху блох!
И на всякий случай тут же скрывается за спины слушателей. А я иду дальше, прислушиваюсь к разноголосому шуму и вдруг оказываюсь на площади, где торгуют крепостными.
Грудь как будто сдавило железным обручем, и, вспомнив матушку, я снова не мог пройти мимо. Знакомый приказчик подмигнул мне, продолжая на все лады нахваливать плотника Григория и сенную девку Акульку:
- Дед с топором родился, по дереву все умеет! Дом срубит, телегу собьет, сани сладит, мебель любую сработает! А девка до чего шустра минуту на месте не стоит, любое дело в руках спорится: и кухарит, и убирает, и шьет! К тому же и невеста для любого молодца подходящая!
Плотник только криво усмехался и глядел в землю потухшими глазами, а рябая и некрасивая Акулька отворачивала лицо в сторону. К тому, что людей продавали, они, видимо, уже привыкли.
Рядом разлучали молодую крестьянку с детьми, девочкой-подростком и мальчиком лет десяти. Ее уводили, а она упиралась, голосила, рвала на себе волосы, умоляя оставить с ней детей. А покупатель, приказчик с кирпичным лицом, безучастно повторял одно и то же:
- Не велено! Барину лишь одну прачку подай, детей не надобно!
- Мама, мамочка! - надрывая сердце, кричала дочка. - Не забывай нас!
У мальчика уже не хватало слез, он лишь судорожно всхлипывал, открывая рот, как выброшенная на берег рыба...
Продававший их старый слуга, по виду отставной солдат, сам горько плакал и приговаривал, обнимая детишек:
- Ах вы горькие мои сиротки, не дали вам злые люди даже опериться при матушке-то, милые птенчики. Ну, да ничего, бог даст подрастете, отыщете ее...
"Отыщут ли? - добавил я про себя. - Да и до того, как вырастут, несладко им придется!"
Я горестно вздохнул и отправился дальше. Да и что я мог сделать для этих несчастных? Одетый в дорогой наряд с чужого плеча, сам я находился едва ли в лучшем положении. А праздно наблюдать за тем, как живым людям назначают цену, разглядывают со всех сторон, щупают мускулы, проверяют зубы, азартно торгуются, было невыносимо!
Один за другим миновал я пушной, фарфоровый, оружейный, скобяной и другие ряды, поминутно сталкивался с саешниками, квасниками, сбитенщиками, офенями с лотками через плечо, монахами, собирающими пожертвования на храм в жестяные кружки. В глазах уже рябило от обилия впечатлений, а до мучного ряда я по-прежнему никак не мог добраться.
Наконец в отчаянье я схватил первого встречного, по виду молодого купчика, в лихо сдвинутом набекрень картузе, за локоть:
- Эй, любезный, не подскажешь ли, где мучной ряд?
Тот с недоумением оглядел меня с головы до ног:
- А что ты там, паря, потерял? На что тебе, к примеру, мука? Али от князя решился бежать и торговать ею?
- Ни то, ни другое. Купца одного ищу.
- Кого же, может, я знаю?
- Нижегородца Осетрова.
Купчик даже присвистнул от удивления.
- Ну, мир тесен! Я ведь земляк ему, тоже из Нижнего. На одной улице, Ильинке, с ним живем. Только у него палаты каменные, а у меня домишко бревенчатый, неказистый. А на что тебе, ежели не секрет, такая шишка?
- Матушка моя у него в услуженьи живет. Дарья Волгина, может, слышал?
- Не довелось. Я ведь в дом к нему не вхож. На таких, как мы с тобой, Осетров и глядеть не станет! Так что напрасно ты его ищешь. А матушке письмо лучше напиши.
- Пробовал. Не доходят, видно. Ответ уже полтора года жду.
Купчик лихо цыкнул слюной сквозь зубы.
- Тогда плохи твои дела. Не желают, знать, хозяева вашей переписки.
- А ты не взялся бы помочь мне?
- Чем? Против Осетрова идти опасно: заглотит, не поморщится!
- Послушай, любезный, не знаю еще, как тебя зовут...
- Егором Пантелеевым кличут.
- А меня Сашей Волгиным. Ты на мой наряд не смотри, он на несколько дней только!
- Неужто, - ахнул Егор, - с княжего слуги средь бела дня снял?
