— Во-первых, хрупкая девушка и двое мужчин, один из которых неплохой маг, да и без магии способен защитить себя, — это, как говорится, разные вещи. Во-вторых… мне жаль, но… в том, что произошло, есть и моя вина.
Мар вновь протянул руку и сказал:
— Идем… это надо увидеть.
Второй этаж.
Левое крыло. Все тот же темный коридор, все те же свечи в рогатых канделябрах. Они отражаются в полированной кирасе молчаливого рыцаря, поставленного то ли для устрашения, то ли для украшения. Они пускают блики по серой стали клинков, развешенных на стенах. И тонут в серости гобеленов. Сейчас, когда окна закрыты намертво, рисунка не различить, но не могу отделаться от ощущения, что все томные девы и благородные кавалеры — а кого еще изображать на гобеленах-то? — следят за мной.
Мар молчал.
Я тоже не спешила говорить. Шаги наши тонули в тишине и, говоря по правде, ощущения были не из приятных. Я словно заблудилась в этом огромном мертвом доме.
И поди-ка пойми, выпустит он меня или…
Мар остановился перед дверью.
Темная.
Серебристая ручка. Черные петли. Замок внушительный. И засов. Это немного… необычно, засов снаружи.
— Сейчас мы им почти не пользуемся, — Мар трогает засов, и тот легко входит в паз. — К сожалению, с замками Йонас управляется легко. С любыми замками. Он довольно талантлив для такого засранца, каким является…
Дверь отворилась беззвучно.
А вот изнутри не было ни засова, ни замка, ни даже ручки.
И дверей тоже не было. Тонкая полупрозрачная ткань в дверных проемах смотрелась по меньшей мере нелепо.
— К сожалению, он однажды заперся в ванной и перерезал себе вены, — Мар тронул ближайшую занавеску. — Мы едва его не потеряли, пока пытались выломать дверь. Все же дуб — это дуб, даже если он разменял пару сотен лет. Погоди… свечи должны быть где-то здесь.
В комнатах пахло ванилью.
И еще — корицей.
Неуместные запахи в логове то ли некроманта, то ли безумца. Да и ничего безумного я не вижу. Обычная гостиная, разве что какая-то чересчур уж камерная, будто я попала внутрь дамской шкатулки. Нежно-голубой шелк на стенах.
Белая мебель, инкрустированная перламутром. Медальоны и серебро. Тонкие паучьи лапы настольного светильника, смотревшегося несколько нелепо на хрупком, почти девичьем столике.
Полосатые покрывальца.
Натюрморты с полевыми цветами. Только корзинки с рукоделием и не хватает. Или мольберта.
— Моя матушка считает, что светлые оттенки способствуют установлению психической гармонии, — Мар расставил два десятка свечей и протянул мне канделябр. — Не скажу, что мне это по вкусу, но лучше так, чем то, что было раньше.
— А что было раньше?
— Сейчас увидишь.
Спальня.
И все та же нежная пастельная гамма, разве что с уклоном в зелень. Мягкий ковер. Белые тапочки. Гардеробная, забитая костюмами… шкаф для обуви.
Открытый.
Здесь было открыто все.
Кроме окон. Ручек я на них вновь же не заметила, как и щеколды.
— Открыть их можно лишь снаружи.
— А… если проветрить?
Эти комнаты были тюрьмой. Мягкой, обставленной с немалым вкусом — обувь и та гармонировала с обоями, — но все-таки тюрьмой.
— Здесь хорошая вентиляция. Матушка позаботилась.
Интересно, если я буду и дальше требовать развод, меня запрут в такой же? Почему бы и нет… объявят мертвой. Это несложно. Скажем, сорвалась со скалы в море, а море, оно не отдает своих жертв… хотя… поисковые заклятия на крови не так просто обмануть.
Значит, все-таки убьют.
Несмотря на алмазы.
— Там, — Мар подтолкнул меня в спину. — Сейчас сама увидишь…
Эта комната была последней в анфиладе других, отличных лишь мебелью, да и та, выбеленная, словно из кости вырезанная, казалась одинаковой.
Эта комната отличалась от них, как день отличается от ночи.
Маленькая.
Подозреваю, что прежде здесь находилась кладовая, которую переделали, да и вправду, что безумцам в кладовой хранить.
Темные стены.
Неровные какие-то… я коснулась одной. Сухие. И ощущение знакомое.
— Он сам это расписал. Акварелью. Черной и синей. Сейчас плохо видно…
И алой. Желтой еще капля, только чтобы обозначить цвет. А у мальчишки талант. Будто угли у паркета разбросали.
Поднимается марево.
Дрожит.
И я ощущаю жар, исходящий от камней. Нет, не камней — черепов. Их здесь сотни, если не тысячи. Некоторые прорисованы с отвратительной тщательностью, другие лишь обозначены, но… черепа горят.
А над ними в темноте, вязкой, густой, перед которой и свечи бессильны, застыли души.
Вот дети.
Мальчишки со стертыми лицами, но все равно я понимаю, что Они кричат. Кривят рты, будто хотят рассказать о чем-то, но… кто будет слушать мертвецов?
Женщина, закрывшая лицо руками.
Девушка.
Девушки, похожие на птиц. Рукава их платьев длинны, почти достают до обожженной земли… так много людей. Я смотрю на них, а они смотрят на меня. И в какой то момент я почти оказываюсь там, по ту сторону рисунка. Я чувствую жар и холод, чужую боль.
Отчаяние.
Я тоже кричу, как кричат они, силясь прорвать стену молчания. Но и меня, как их, не слышат. И это длится… длится…
Я не знаю, как долго длится.
Оно заканчивается как-то сразу и вдруг с прикосновением к моей ладони. Это прикосновение обжигает, будто пламя.
