Мы долго идём мимо уличных торговцев и рядов с фруктами в молочный павильон. Домашние сыры, брынза, творог – притягивают взгляд бело-желтой гаммой, словно белый кварц и желтоватый кальцит на солнечном морском берегу. С энтузиазмом кидаюсь в торговые ряды. Тамара довольно деликатно меня останавливает и просит постоять в сторонке – я могу испортить ей весь гешефт. У нее своя молочница, которая дает большие скидки на сметану и творог. Я наблюдаю за действом из дальнего угла, спрятавшись за стойку прогона, стою, как идиотка, около мусорной корзины, роняя слюни, так и не попробовав замечательных творогов и брынз. Как Тамара подружилась с молочницей – это целая история, рассказанная мне как-то в ночи. Молочница, у которой она по обыкновению покупала продукты, старалась возвращать ей чуть ли не половину денег, но Тамара всячески сопротивлялась. Она всегда сопротивляется опеке – считает себя бойцом по старой памяти. И вот однажды она умудрилась заплатить безо всяких скидок и покинула рынок с чувством собственного достоинства. Но, придя домой и выложив из сумки продукты, в пакете с творогом обнаружила аккуратно сложенную бумажку, в которую была завернута вся уплаченная ею сумма. Пришлось смириться с поражением – молочница, тоже одесситка, оказалась упрямее. Осталось разве что пользоваться плодами своего поражения.
Мы уходим из молочного павильона, так и не купив сыра. Тамара стремительно движется вперед и не считает нужным посвятить меня в свои планы. Я еле успеваю за ней, готовлюсь платить за выбранные продукты. Но не тут-то было! Она просто пролетает между рядами с фруктами и овощами, иногда резко останавливается, бросает непонятные мне слова (очевидно название сортов или мест, откуда эти сорта привезены), а когда я подбегаю со своим кошельком, говорит мне, сморщив нос: «Не тошни». Я отвлекаюсь только на момент, присматриваясь к живописным гроздям винограда, и в суете теряю её из виду.
Стараюсь далеко не уходить, разглядываю знаменитый одесский Привоз, который практически ровесник города. Здесь начиналась история многих одесских семей. Сюда приезжали торговать из сёл и отдаленных деревень, здесь можно было найти какую-то работу, зацепиться за городскую жизнь. Это была своеобразная биржа труда и школа выживания.
Знаменитый Привоз напоминает мне огромный вокзал, заканчивающийся базарной площадью, особенно его центральная часть, где навес поддерживается металлическими опорами из фасонного профиля, украшенного регулярно расположенными круглыми шляпками заклёпок, совсем как на крытых перронах в старых европейских городах. На открытом базаре продают и продукты, и промышленные товары, и конца ему не видно. За прилавками публика многонациональная – приезжают со всего бывшего Союза. Но есть и местные крестьяне: одеты они, как правило, в старые пиджаки, армяки; женщины в передниках поверх серых юбок, на голове белые платочки. От них пахнет хлевом и деревенским воздухом. Кажется, живут они бедновато. Некоторые по-деревенски застенчивы, говорят мало и с сильным акцентом. Хотя есть и другие – точно такие же, как на наших рынках, хамоватые перекупщики.
Я догоняю её около помидоров, и кричу:
– Я, я куплю помидоры!
– Покупай, если тебе нужны такие помидоры, – отвечает она с полным презрением.
Я опять сбита с толку, обескуражена, не получаю от рынка никакого удовольствия, более того – ничего вокруг себя не вижу. Хватаю её за руку, говорю:
– Давайте договоримся…
– Отстань! – огрызается Тамара. – О чем я с тобой должна договариваться? Когда мы к вам приезжали во время войны – вы что считали копейки, чтобы нас накормить? Я помню, как меня встречала твоя мама.
Мама моя действительно всегда старалась накормить Тамару домашней едой. Она очень любила её, находила возвышенной и одухотворенной, ценила её талант музыканта и педагога – только всё это было в шестидесятых, а не в войну. Она, конечно, имеет в виду свое поколение, эвакуацию. На рынке спорить не хочу. Но как-то грустно, ни одного толкового шага сделать не могу, никакого кайфа от рынка. Все мое внимание сосредоточено на том, чтобы снова не потерять её из виду. На ходу покупаю халву и солёные огурцы – продукты, которые она точно не ест, да и мне они не очень-то нужны. Смотрю: она уже около входа на рынок запихивает в свою раздутую сумку на колёсах два кулька вишни, предварительно выяснив у хозяина, из каких он мест. Местечко знакомое, и пока они беседуют, я расплачиваюсь за вишню. Теперь моя задача отнять у неё безумно тяжелую сумку на колёсах, но сумка переходит в мои руки, только когда мы садимся в трамвай – ей просто не поднять такую тяжесть. Она опять мне говорит: «Не бери билет». И вдруг до меня доходит, что я должна отдать деньги за билет, а билет у кондуктора не брать. Так и делаю.
Через несколько дней, когда я покажу ей страницы с моими заметками, специально для неё распечатанные в интернет-кафе, она удивленно поднимет брови и сначала спросит: «Ты что – Бабель?»
