Сегодня по Большой Арнаутской иду за двумя мужчинами: один – лет тридцати пяти – довольно упитанный с толстыми ягодицами, в черных брюках, белой рубашке и чёрной кипе, прикрывающей его затылок. Кипу часто называют ермолкой – это российское название XIX века, транслитерированное на идиш (ярмлкэ). Я здесь часто встречаю «настоящих» евреев – несмотря на жару, они одеты в черный костюм, на голове шляпа с плоскими круглыми полями, которую надевают на кипу. Именно так одет другой мужчина, который заметно старше. Они обсуждают какие-то проблемы, вальяжно жестикулируя руками. У того, что в ярмолке, из карманов брюк торчат веревочки, по четыре с каждой стороны. Они называются цицит. В Торе целый закон посвящен тому, как носить эти цицит. Тамара говорит, что тот, у которого брюки с цицит, редактор еврейской газеты. Она сразу узнала его по моему описанию – Одесса город маленький. Она затеяла с ним тяжбу и жалобу на него передала раввину; хотя Тамара в бога не верит, но раввина признает как должностное лицо. Предметом тяжбы является редакционная статья в еврейской газете, дающая неправильное представление о взаимоотношениях русского и еврейского народа во время второй мировой войны. «Как он мог такое написать?! – возмущается она, и её подведенные черные брови поднимаются, – у меня много примеров того, как евреи, русские и украинцы сражались за Одессу плечом к плечу. Я знаю, как прятали евреев, когда пришли немцы. А он мальчишка! Я добьюсь, чтобы его сняли», – нервно постукивает она пальцем по столу. Раввину придется туго – Тамара не отступит.
Дохожу до Ришельевской и, проходя мимо Арабского культурного центра, вдруг вспоминаю, что никогда не была в мусульманском храме. Уже несколько дней приглядываю это красивое белое здание с зеленым, как бы сплющенным, куполом и длинными резными окнами. Оно не похоже на классические мусульманские мечети с голубыми высокими куполами; нет тут ни минаретов, ни звезд – всего два этажа. Рассматриваю здание, думаю, как бы войти туда, и вдруг ощущаю внутренний дискомфорт – это молодой человек, одетый, несмотря на жару, во все чёрное, которого я сначала приняла за случайного прохожего, пристально глядит на меня. Я под прицелом – это страж храма. Направляюсь к входу – он за мной; тогда спрашиваю, можно ли посетить культовое учреждение. Он провожает меня в вестибюль, где выдает мне черные грубые носки, которые я надеваю на босые ноги, и черный плащ до пят с капюшоном, в котором я должна утонуть, чтобы не было видно, что я женщина. Вид как у куклуксклановца. То поднимаясь, то спускаясь по лестницам, осматриваю пустые молельные комнаты, расписанные цветочным орнаментом. В самой большой зале потолочный фриз и ограждение балкона гармонируют с орнаментом, все очень тонко продумано, но, на мой взгляд, избалованный созерцанием фресок и икон, – пустовато. Может, здесь и хранятся какие-нибудь святыни, типа древних манускриптов, но мне ничего такого не показывают – только голые стены. Спросить не у кого, такое впечатление, что я здесь одна.
Продолжаю прогулку по Пушкинской. Здесь совершенно особые дома; в основном эклектика: крошечные дорические капители соседствуют с ротондами в стиле барокко, попадается модерн девятнадцатого века, и везде много лепнины. И вдруг в недоумении останавливаюсь, не могу оторвать глаз: на углу улицы Бунина стоит ярко розовый дом, похожий на кремовый торт. Это гостиница «Бристоль», как утверждает путеводитель – «самый роскошный отель Европы» (который, естественно, находится в Одессе), где останавливались многие знаменитости. Балкончики и эркеры увиты множеством лепных элементов, колонн, фризов, бордюров; огромный балкон над входом поддерживает изящная парочка – атлант и кариатида, а в нишах второго этажа скульптурные бюсты – не хватает только большого розового банта. Такое впечатление, что все эти архитектурные излишества добавлялись заботливой рукой хозяина, движимого одним желанием – украсить свой дом не хуже других.
В конце концов, я все-таки дохожу до интернет-кафе, которое, кстати, мне помогла найти Тамара. Она обычно звонила из этого кафе сестре в Америку, и вдруг её осенила догадка, что мой интернет и её международный телефон могут быть как-то связаны. За компьютерами в небольшой комнате обычно сидят три-четыре человека. Я всегда заказываю кофе, который мне приносят на стол, ловлю кайф, потому что дома кофе не пью, чтобы не злить Тамару. И рыбу тоже не ем, чтобы не злить кота. Редактор газеты – тоже здесь сидит за компьютером. Он возбужденно разговаривает с кем-то по скайпу, орёт на всю комнату. Помимо газеты, наверное, крутит бизнес. Идиш немного похож на немецкий язык, и я понимаю, что они что-то отгружают и что-то проводят через таможню.
Читаю почту, пишу ответы, но работа не клеится – ловлю ворон. Думаю про редактора, отрываюсь от своей работы и роюсь в интернете. И, о ужас! Я там обнаруживаю, что предыдущий редактор еврейской газеты был осужден на полтора года за раздувание межнациональной розни. Но я думаю, что это не Тамара.
