Хотя уже середина июля, но с утра прошел дождик и жара немного спала. Сегодня мы идем в город. Тамара будет моим экскурсоводом, может, посидим в кафе, если мне удастся её уговорить. Несколько остановок мы проезжаем на автобусе, где я плачу за проезд и не беру билета у кондуктора. Тамара одобрительно кивает.
Из автобуса выходим на Дерибасовской и идем потихонечку до Садовой. Когда проходим мимо отеля «Моцарт», Тамара начинает метаться, как будто что-то ищет.
– Не понимаю, где она, где? – восклицает она, – где моя Первая музыкальная школа? Это была первая в России музыкальная школа-интернат для одаренных детей, созданная Столярским. Где она?
Она напрягается и не может узнать окружающие нас дома. Мы идем по тротуару мимо ресторана: у входа стоят кадки с огромными деревьями и, как восковая фигура в стиле девятнадцатого века, застыл метрдотель в ливрее. Ничем не могу помочь, мне здесь ничто не напоминает музыкальную школу. Думаю, что теперь это отель, названный в честь музыкальной школы «Моцарт». Вот так. Я ей говорю, что каждое поколение имеет право менять город на свой лад, ведь сколько поколений уже внесли свою лепту. Но Тамара грозно смотрит на меня и кричит:
– Молодежь распустили – и жрите это! Увидите, что из этого выйдет! Погоня за удовольствиями, за прихотями, ненасытные! Эксклюзивное потребление! Ты знаешь, – спрашивает она, размахивая руками, – что золотого тельца нельзя насытить, что свой распущенный живот не накормить, и нрав испорченный обуздать невозможно? Увидишь, к чему это приведет!
Наверное, она права, потребление нелинейно и стремится к бесконечности. Погибнем, думаю, из-за разврата как древний Рим.
Она успокаивается, только когда мы входим в парк. В парке она любит бронзовые фигуры львиц с детенышами и спешит мне их показать. А рядом бронзовый стул Остапа Бендера, на котором все фотографируются. Но пробиться к стулу великого комбинатора можно только в ожесточенной схватке с толпой.
Покидаем парк и направляемся к Соборной площади. С площади открывается перспектива на дом необычной архитектуры, который чем-то напоминает Римский Колизей, наверное, своими полукруглыми очертаниями и частичными развалинами. Хотя дом сильно разрушен со стороны Садовой, глаз от него не оторвать. Мы садимся на лавочку в сквере напротив и смотрим. Здание уникальное, с характерным для Одессы середины девятнадцатого века обилием элементов позднего барокко в виде карнизов, фризов и множества изящных колонн, обрамляющих парадный подъезд и окна.
– Знаменитый дом Гаевского, – рассказывает мне Тамара, – здесь более ста лет располагалась Аптека Гаевского. Это старейшая аптека, здесь с момента основания был самый большой ассортимент лекарств во всей Украине, много лекарств изготавливалось по рецептам. Это была не просто аптека, а центр фармакологии с высоким уровнем культуры и милосердия. Аптека пережила все войны и режимы. Здание давно нуждается в ремонте, но его никак не могут поделить, а два года назад тут устроили пожар.
Читаю в путеводителе: «Памятник архитектуры «Дом Руссова», в 1878 году здесь была основана аптека, которая впоследствии стала называться «Аптекой Гаевского и Поповского». Тамара продолжает меня просвещать, перечисляя ассортимент аптеки: от разнообразных лекарств, гомеопатии, минеральных вод, косметических и гигиенических средств до множества разновидностей кружек Эсмарха (попросту клизм) и приборов Рива Роччи (попросту тонометров), которые можно было здесь купить в конце девятнадцатого века. Прищуриваю глаза, и теперь дом с башенкой над центральным входом кажется похожим на затерянный в джунглях буддийский храм.
Вечером Тамаре звонит преподаватель по классу скрипки Ида Львовна. Тамара возмущается, что нет больше Первой музыкальной школы, в которой учился Даня Шандарёв, Лиза и Эмиль Гилельс и многие другие. Оказывается, для её подруг это уже не новость. Её пытаются успокоить: школа есть, но в другом месте и другая школа; пришли иные времена, земля в центре города стоит денег. Но она бушует и кричит в негодовании:
– Того, кто придумал технический прогресс, нужно было повесить при рождении. От него (технического прогресса) только копоть и масляные пятна на воде. Человечество должно было развиваться, познавая законы природы и живя в единении с природой, а иначе расплата – неминуема!
– Все равно, – говорю, – мир погибнет или деградирует до крайности. Какая разница, раньше или позже.
Тамара вытаращивает на меня глаза и даже встает со стула; поймав свое отражение в длинном зеркале, стоящем между двух окон, она окидывает комнату и заодно меня каким-то особенным, возвышенным взглядом и продолжает, теперь уже глядя на меня с доброй улыбкой, как мы смотрим на братьев наших меньших:
