Он смотрел на Лизу доброжелательно, с заметным интересом. Несмотря на то что ей было сейчас ни до чего, Лиза заметила, как выразительна мимика его смуглого лица. Казалось, все в его лице подтверждало то, что он говорил словами.
– Почему же к счастью? – спросила она, чтобы поддержать разговор.
– Да внял предостережениям вашего шефа о некоторой пустоте моих стихов. Ну а раз внял предостережениям, значит, писать мне вовсе не следовало.
– Зря ты меня припутываешь, Виталик, – вмешался Юра. – Я, наверное, просто выразился не так. Я тебе сказал только, что в традиционных стихах содержится гораздо больше информации, чем в авангардных, вот и все. Ты же помнишь, Саша тогда об информационной эстетике запоем читал, об информативности поэтического текста. Я и сказал, что в классических стихах чистой информации наверняка должно быть гораздо больше, чем, например, в твоих.
– Почему? – удивилась Лиза.
Ее начинал занимать этот разговор. Впрочем, так было всегда, когда Юра увлекался какой-нибудь мыслью или темой хотя бы на минуту и мгновенно увлекал других.
– Да просто: в классической форме информация распределяется еще и в ритме, в рифме. А Виталик в своих экспериментах всего этого не использовал, и информации не хватало для всего пространства стиха.
– Почему ты филологией не занялся, а, Юра? – подмигнул Виталий Гремин. – Или хотя бы лингвистикой.
– Руки не дошли, – улыбнулся Ратников. – Может, на старости лет, вместо огорода.
– Мало ли чем он мог бы заняться! – заметил Псковитин.
Он смотрел на Юру тем взглядом, которым часто смотрел на него: словно любовался им со стороны.
Лиза почувствовала себя спокойнее. В самом деле, почему она так расклеилась? Разве Юра сказал ей, что собирается уйти, зачем она доверяет каким-то неуловимым и, может быть, вовсе выдуманным приметам?
– А где Саша сейчас? – вдруг спросил Виталий Гремин. – Я его уже года два не видел, даже удивительно. Он раньше ходил на мои концерты, звонил. Уехал, что ли?
Лиза заметила, что Юрино лицо стало замкнутым – как всегда, когда речь заходила об этом неведомом Саше. Что за история связана с ним?
– Уехал, – ответил Псковитин. – Вернулся в Новосибирск, в свой Академгородок.
– А-а! А я думал, в Штаты. Голова-то у него варила дай Бог, можно было ожидать, что он здесь не задержится, – сказал Виталий.
Юра пожал плечами:
– Может, он потому и задержался. Мы же с тобой не уехали, да? Или мы идиоты?
– Да нет, – усмехнулся Виталий. – Не совсем. Но, знаешь, Юра, мне совершенно не хочется заводить патриотическую песню. Я не уехал, хотя и мог, и ты не уехал, хотя еще как мог, но это наше с тобой дело, правда? Вопрос наших пристрастий и жизненных потребностей, и обойдемся без теории.
– Да что ты на меня набросился? – приобиделся Юра. – Нашел борца за патриотизм! Все же понятно, зачем объяснять.
– А мне тут, представляешь, месяц назад режиссер знакомый рассказывал: ему запретили во время гастролей в провинции играть один спектакль, – вспомнил Виталий. – Вы, говорят, своей постановкой оскорбили православную церковь. И кто говорит – губернатор, бывший секретарь обкома!
Все засмеялись, и Лиза вместе со всеми. Ей нравились Юрины друзья, нравилось, что они понимают друг друга с полуслова – как с этим длинноволосым пианистом Виталием Греминым. Вечер пошел незаметно, легко, и ее печаль почти исчезла.
На прощание, стоя на улице у входа в «Мегаполис», Виталий неожиданно протянул ей свою визитку.
– Мне будет приятно, если вы позвоните, Лиза, – сказал он. – А особенно если придете меня послушать. У меня концерт будет через неделю в Большом зале Консерватории. Приходите!
– Мне жаль, что мы так мало говорили с вами, – ответила Лиза, не покривив душой.
– Ничего, поговорим еще. Зато вы прекрасно слушаете, это не многим дано. Думаю, Юра не очень на меня обидится, если я приглашу вас как-нибудь в ресторан.
С этими словами он кивнул Лизе и сел в машину, которая должна была отвезти его домой. Псковитин разговаривал о чем-то с Ратниковым, покручивая на пальце ключи от своего «Опеля». Наконец они простились, и Юра подошел к Лизе.
Она заметила, что оживление, появившееся на его лице во время разговора с Греминым, снова исчезло. Юра смотрел на нее все тем же непонятно печальным взглядом, который она так часто замечала в последнее время.
Все уже давно разошлись, они вдвоем стояли перед освещенным входом в особняк.
– Лиза, – сказал он, – я должен тебе сказать…
Сердце у нее дрогнуло и заколотилось – значит, она не ошибалась…
– Я не смогу сегодня поехать к тебе. Приехала Юля. Я не знаю, что сказать тебе, Лиза, милая, не знаю, что тебе сказать!..
Она видела, что Юра хочет обнять ее, и вместе с тем понимала, что он не сделает этого. Все это отражалось в его глазах, на его лице.
– Что ж тут скажешь, Юра? Значит – так…
Она села в машину, Юра остался стоять у входа, и, обернувшись, Лиза долго смотрела, как он стоит неподвижно, засунув руки в карманы плаща, и неотрывно смотрит ей вслед.
Ей даже не пришлось сдерживать слезы. В той безнадежной пустоте, куда проваливалось сердце, не было слез.
