Что я и говорю: не в своем теле. Хорошо хоть, в своем уме…
— Дайте мне зеркало.
Твердый, уверенный тон. С небольшими нотками истерики. Пусть женщина думает, что я и вправду думаю, что изуродован и сейчас сорвусь в крике и визге.
— Да оно же…
— Зеркало. Пожалуйста.
Вздохнув — в этом вздохе явственно ощущалось «Как вы мне все дороги… Все вы мачо, пока в больницу не попадетесь, а здесь — хуже детей малых…» — медсестра сняла со стены зеркало и поднесла ко мне.
Хм.
В зеркале отражался… я. Неожиданно, правда? Но, в то же время — и не совсем я. Во-первых, глаза. Серые, но не такие серые, как были у меня, какие-то… прозрачные, что ли… Во-вторых — загар. Легкий, конечно, не как у гламурной куры гриль, но у меня и такого-то не было. Откуда загару, если целыми днями в помещении, а отпуск последний раз видел… вот-вот, только его и видели, этот отпуск.
Ну и самое главное отличие — возраст.
Мне, как вы помните, сорок пять, а лицу в зеркале — от силы двадцать пять.
Но, если исключить мелкие различия — лицо мое. Молодого меня, образца года так 2000-го.
Так. Примем за аксиому, что я внезапно помолодел… нет, отставить аксиому, неправильная она. Ну, допустим при омоложении глаза поменяли расцветку. Допустим, загар нарисовался на ровном месте. Но шрамы при омоложении должны исчезать, а не появляться.
Так. Аксиома номер два. Я в чужом молодом теле, которое каким-то чудом — нет, не чудом — похоже на мое. И сейчас — либо 2020-ый, год пандемии и шизофрении, либо — 2000 год. Один президент уже устал и сказал «Дальше гребитесь без меня», второй еще не пришел как следует, всех еще интересует вопрос, кто он вообще такой и откуда взялся…
— Насмотрелся? Убедился?
— Да, хорош. Все девки мои, — хмыкнул я. Спросить у тетеньки — а она, получается теперь не на десять лет младше меня, а на десять лет старше и на самом деле «тетенька» — какой сейчас год?
Не стоит… Такие вопросы после травм головы — а у меня, судя по всему, сотрясение мозга — вызывают нехорошее оживление и могут привести от тетеньке к дяденьке. Тоже в белом халате и с такими добрыми глазами — куда там эсбэшникам…
— Мои документы. И вещи. Где они?
Я уж успел проверить, что лежу под одеялом в белой больничной пижаме в веселый красный кружочек. Т. е., мундир вместе с карманами и прилагающимися к ним документами — я в прежнем теле не был такой придурок, чтобы таскать деньги и документы где-то, кроме как во внутренних карманах, и, надеюсь, в этом остался таким же — находится в кладовой, куда его сдала бригада «скорой».
— У нас ничего не пропадает, — обиделась медсестра.
— У меня пропадает. Я мог их потерять во время аварии. Принесите, пожалуйста. Я посмотрю, что все на месте, и отдам.
Тихонько фыркнув, тетенька удалилась.
Ну вот, сейчас придет врач — ага, щас, так медсестра и кинулась исполнять распоряжения очнувшегося больного, не уведомив дежурного врача — а потом мы все же договоримся насчет документов. И уж по ним я узнаю и год, и свое нынешнее имя-фамилие и место службы…
Дверь тихонько и бесшумно приоткрылась. Я, честно говоря, напрягся — даже отбиться в случае чего нечем, из всего оружии, один стакан с водой, от которого разит валерьянкой — но даже приподняться не успел.
Из-за двери осторожно выглянула девочка.
Или девушка? Для моего сорокалетнего сознания она — девчонка, лет семнадцати. А для тела — почти ровесница. Но с телом я еще не освоился, поэтому и воспринимать как девушку неожиданную гостью неспособен.
Девочка. Ребенок.
«Ребенок» настороженно смотрел на меня. Тоже в больничной пижаме, разве что не в горошек, а в бабочках. Длинная темно-каштановая коса, светлые глаза с пушистыми ресницами испуганно моргают, как бабочки крыльями.
Она молчит.
И я молчу.
— Товарищ поручик, это вы?
Ну, наверное, да. Все так говорят, нет причин с ними спорить. Их больше — им виднее.
— Да.
— Вы… вы в порядке?
Что за внезапная забота?
— Жив, почти здоров. А что?
— Я… Я… Спасибо…
Вот те нате. За что?
Девчонка робко отклеилась от двери и шагнула было в палату…
— Что за безобразие? — прозвучавший в коридоре голос был добрым, но строгим, — Кто вам разрешил вставать, сударыня? Немедленно в палату!
Девчонка ойкнула и исчезла.
Мой мозг, наконец, заработал и дал наводку: это же та самая девчонка, которую я из автобуса вытащил. Она пришла за спасение поблагодарить, а я тут лежу, туплю.
— Ну, как тут у нас поживает товарищ поручик? — в палату быстрым шагом вошел человек в белом халате. Выше среднего роста, плотного телосложения, возраст… мой ровесник. Мой прежний ровесник, то есть — сорок-сорок пять.
— Он требует свои документы, — наябедничала со спины медсестра.
— Ну так и покажите их ему. Если милиция просит документы — надо показать, — усмехнулся врач.
Милиция, значит… Похоже, все же 2000 год… Или любой год раньше 2011-го. Примем к сведению.
— Как вы себя чувствуете? Головная боль, головокружение? Тошнота, слабость? В ушах шумит?
Я честно прислушался к себе. Ничего такого. Даже головная боль исчезла куда-то.
— Нет, ничего такого.
— Слабость, вялость?
Я снова честно прислушался.
— Да, что-то такое, пожалуй, есть.
