Юлю сопровождал Артюшкин. По всей видимости, эти двое пришли за благословением на брак. Встречи было не избежать.
Галкина нацепила на лицо улыбку, последний раз использованную на рейсе Магадан– Москва:
– Привет!
– Привет. Ты у Адама была?
– Да, – Галкина с независимым видом посторонилась, – он вас ждет.
Белоснежка, покачивая пышным телом, протиснулась в палату, Артюшкин схватил Марго за локоть:
– Я не понял, что происходит?
– А что происходит? – Бирюзовые кристаллики смотрели на Игоря с искренним недоумением.
– Мы с тобой обо всем договорились, – наступал на Галкину Игорь, – я погасил половину твоего кредита, а ты заявление так и не забрала! Это как понимать?
– Тише, – выдавила Маргарита, отступая и озираясь, как затравленный зверь, – нашел место.
– Да плевать на место! – взорвался выведенный из себя поборник истины. – Что происходит?
Отступать было некуда – лопатки упирались в стену.
За стеной, в палате интенсивной терапии выясняли отношения Юля с Адамом.
– А ты здесь откуда взялась? – оторвавшись от гулявшего по отделению захватанного номера журнала «Катера и яхты», воззрился Рудобельский на бывшую супругу. После обеда он позволял себе одно тайное, вполне невинное удовольствие – мечтал о собственной яхте.
У Юли было свое представление о супружеском кодексе. Уже к совершеннолетию девушка усвоила простую истину: абсолютно счастливые семьи – это семьи, в которых супруги умеют прощать друг друга. Юляша созрела для того, чтобы быть прощенной. Она не сомневалась – стоит Рудобельскому ее увидеть, он созреет, чтобы простить.
Выложив на тумбочку гроздь бананов, Юля наклонилась к больному и вытянула губки для поцелуя.
Адам отстранился от беспутной бывшей жены с брезгливостью, несовместимой с высоким званием офицера.
– Ты мне не рад? – надулась Юля, зависнув над кроватью больного.
Все было разыграно как по нотам: бесформенная грудь поплыла из выреза, как тесто из кастрюли.
– Напрасно стараешься. Я терпеть не могу бананы!
Юля даже не сразу поняла, что ее Адя, для которого не было большей ценности, чем женский бюст, отверг ее, свою жену, хоть и бывшую.
– Не пробовал их чистить? – Мелкая месть не утешила Юлю. Она выбежала из палаты, давясь слезами отвергнутой женщины.
– Ты же знаешь, дело ведет адвокат, – прижатая к стене, оправдывалась Маргарита перед бывшим любовником, ныне ответчиком по делу о мошенничестве. – Звони ей, разговаривай… Кстати, как у вас с женитьбой?
– Ты чего дурочку включаешь? Какая, к черту, женитьба? – Артюшкин стоял спиной к палате и не видел выскочившую в больничный коридор Юлю.
– Игорь, ты что, отказываешься жениться на этой очаровательной девушке?
От злости Игорь готов был размазать Галкину по стенке, справедливо полагая, что в учреждении ей быстро окажут медицинскую помощь. Он сжал ей локоть так, что Марго охнула:
– Пусти, больно!
– Значит, так, подруга, – зловещим голосом произнес Артюшкин, – или забираешь заявление, или будем по-другому разговаривать!
– Ты мне угрожаешь?
– Дружески предупреждаю.
Артюшкин увидел Юлю и выпустил локоть Марго.
– Да пошел ты, – бросила Галкина, потирая локоть, и побежала к выходу.
Марго перешла на шаг только за воротами больничного городка.
«Может, зря я так? Может, надо забрать заявление? Черт с ним, пусть катится колбаской», – успокаиваясь, подумала Маргарита. «Да? – возразил голос, – тогда Юлю некому будет сосватать. Или ты хочешь, чтобы Адам вернулся к этой дуре?»
Тут Маргарита встряхнула рыжей гривой и вслух ответила:
– Фигвам.
Через неделю Адама выписали, и пространство квартиры Маргариты как-то само собой поделилось на две зоны: мужскую и женскую. Мужской считалась гостиная, женской – спальня.
В ванной образовались «дамские» места и «мужественные». Эти последние были представлены носками на батарее, помазком, кремом для бритья и после бритья, зубной щеткой, пастой «Колгейт» с отбеливающим эффектом и флакончиком одеколона с запахом, отпугивающим кровососущих. И не только их.
Если вещи знали границы, то деспотия Рудобельского границ не ведала.
Отношения, сложившиеся по схеме «стервозная квартирная хозяйка – бедный страдалец постоялец», с первого дня совместного проживания рассыпались в прах. Их сменили другие: «строгий папочка – бестолковая дочь».
По флотской привычке Рудобельский контролировал Маргариту, сочетая контроль с придирками и издевками. Маргарита старалась свести к минимуму контакты с подполковником, но избежать их совсем не удавалось: Рудобельский взял моду стучать в дверь спальни и, услышав испуганный шорох, интересоваться:
– Маргарита Михайловна, ты ела?
Колкостям и придиркам не было конца. Режим Марго, ее неспортивный образ жизни и рацион питания – все это и еще многое другое вызывало протест моряка.
Особенно изгалялся Адам над меню Марго, которое состояло из овощей, молока, овсяной каши, рыбы, зелени и фруктов.
– По-моему, ты потолстела, – ядовито замечал Адам, прощупывая тонкую фигуру Марго насмешливым взглядом. – Весы у тебя есть?
Галкиной все чаще хотелось уронить на моряка что-нибудь потяжелее оконной рамы.
