И в этот момент в блеске молний и оглушительном грохоте словно прорвалось небо, вновь хлынул ливень.
Голова Казика бессильно свисала, и Дик старался поддерживать её.
— Ты живой? — спрашивал он. — Ну скажи, ты живой?
Он положил Казика на берегу и наклонился, прикрывая собой от водяных струй.
— Жалко, — произнёс вдруг тихо, но явственно Казик. — Я так просил, а она не пустила.
— Что? — не понял Дик.
— Они нас не пускают, — сказал спокойно Казик. — Они боятся. Мы дикие…
И он замолчал.
И Дик понял, что Казик умер.
Он подхватил его и побежал вверх по берегу. Ему казалось, что ещё можно что-то сделать.
Он стал бить по стеклу окна, чтобы войти в станцию. Но стекло равнодушно и упруго отражало удары Дика.
— Сволочи! — кричал Дик. — Вы его убили! Пустите же, не прячьтесь!
Он понимал, что никого на станции нет, что в доме пусто, но продолжал биться в дверь.
Он обернулся в отчаянии, отбежал, поднял здоровый камень. Такой ему никогда бы не поднять в обычном состоянии. Обняв его, метнулся обратно к двери и изо всей силы ударил по окну.
И стекло, и сам купол рассчитаны на большие нагрузки. Но слабым звеном оказалась металлическая рама. Удар был так резок и силён, что стекло, не разбившись, вылетело из неё.
Со звоном упало внутрь и, подпрыгивая, покатилось прочь.
Дик нырнул в окно, потом втащил внутрь Казика и попытался расшевелить мальчика. Но тот не отзывался.
Дик побежал в другую комнату, он распахивал шкафы — хотел найти лекарство, но не знал, где искать, да и какое нужно лекарство? И как дать лекарство человеку, который уже мёртвый?
— Я вас убью, — повторял он. — Вы только мне попадитесь, я вас всех убью!
Станция была пуста. И не отзывалась.
В дальнем коридоре Дик вдруг заметил движение: странный металлический прибор — небольшая плоская платформа медленно тащила блестящий ящик. Дик в ярости, оттого что в первое мгновение испугался и оттого что надо сорвать на ком-то гнев, ударил ногой по платформочке — та остановилась. Он схватил ящик (ящик был тяжёлым) и ударил им по платформе, она покосилась и замерла.
— Так тебе! — закричал он.
И тут он вспомнил о Марьяне. Марьяна в лесу. Одна. На неё тоже могут напасть.
Он выскочил под дождь и помчался в темноту мокрого леса.
Салли вела планетарный катер на пределе возможностей двигателя. Шла так, чтобы уложиться меньше чем в три часа.
Клавдия не приходила в сознание, но Павлыш, наблюдая за ней, убедился, что состояние её не ухудшается.
Всё было странно. Странности складывались как в калейдоскопе, казалось бы, нелогичным узором, когда все кусочки стекла разного цвета, но виден ритм и симметрия, только непонятен смысл, который несёт в себе узор.
У Павлыша было время рассуждать.
Перебирая все события и образы планеты в поисках странного, нелогичного, он вспомнил громадное дерево, уходящее вершиной в облака, и свисающую с сука тряпку…
Павлыш достал контейнер с плёнками — его он взял со станции.
Индикатор мгновенно нашёл нужную плёнку, и Павлыш включил проектор. На экранчике возник гигантский сук, кусты на нём и обвисшая плёнка, под которой покачивался на ветру комок… нет, не комок, это не тело животного, как заставил себя в своё время поверить Павлыш, — это корзина. Павлыш остановил плёнку и постарался дать увеличение, конечно, в эту корзину можно заглянуть, она пустая. И верёвки. Как же он с самого начала не увидел, что там верёвки…
— Салли, посмотри.
— Что это?
— Мне кажется, воздушный шар.
— Похоже, — сказала Салли равнодушно. Она вся была в заботах о Клавдии, в беспокойстве о ней.
«Что ещё? — думал Павлыш, не выключая изображение шара. — Что-то есть ещё. Ага, разорённый склад на корабле… Надо найти и эту плёнку… На полу разбросаны открытые банки и коробки. Рваный пакет, смятый клок фольги… Он не просто смят. На нём отпечатки пальцев, вся пятерня».
— Салли!
— Тише! Ты меня испугал. Что это?
— Неужели ты не видишь?
— Рука. Откуда?
— Они были на складе. Помнишь?
— Мне кажется, что эта рука обезьяны.
— Поверь уж мне, — произнёс Павлыш твёрдо. — Вон след большого пальца. Видишь, как он стоит? Ни у одной обезьяны ты не найдёшь этого — только у человека.
— Тогда всё ясно, — догадалась Салли. — Они умирали на корабле, но спасали детей. Взрослых уже не осталось, только дети. Потому и разгром на складе.
— А воздушный шар?
— Воздушный шар — это очень вольное допущение.
Дик ничего не сказал Марьяне, отыскав её и волоча на одеяле из плёнки через лес к куполу, к Казику. Никаких сил не оставалось, но надо было это сделать. Он не мог оставить Казика, не мог оставить Марьяну, он был самый старший, самый сильный из них, и потому он должен был терпеть.
Марьяна была тяжёлой, она была в горячем беспамятстве.
Дик приволок Марьяну к куполу и втащил внутрь.
Казик так же лежал на диване.
Только свет в куполе стал тусклее, будто догорала свеча. И что странно — куда-то исчезли, сложились, свернулись в рулоны два из малых куполов и меньше стало вещей в большом куполе.
Дик положил Марьяну на постель, которую нашёл за перегородкой.
Постель была покрыта очень белыми простынями, но Дику не было жалко простыней.
Он сел на диван в ногах у Казика.
