– Поверю, но только если из ее собственных уст услышу. – Лицо бешеного было скрыто мертвым железом, но Леф не оробел бы поклясться именем Бездонной, что тот ухмыльнулся и что ухмылка его не из тех, на какие приятно смотреть.
А Витязь вздохнул с облегчением и повернулся к проклятому спиной.
– Сейчас будут тебе ее уста и все остальное в придачу, – буркнул он. – Ларда, Леф! Хватит вам животы в травяной сырости квасить. Вставайте, идите сюда.
Вот те на! Стало быть, Нурд знал, что они тут, просто виду не подавал? Правда, если вдуматься, то ничего странного в этом нет. Витязь на то и Витязь. А вот бешеный действительно попался какой-то странный. Или он просто не бешеный? Щуплый, ростом удался не намного выше Хона, а ведь проклятые щуплыми не бывают… Говорить может… И слова его такие же странные, как и он сам: «…кого угодно, хоть самого Лефа…» Что это значит?
Нурд воткнул меч в землю, облокотился на рукоять, как на посох. К проклятому (настороженному, напряженному) он демонстративно держался спиной, чтобы тот не вообразил, будто здесь затевается какая-то хитрость. Поэтому же подошедшему Лефу Витязь шепнул тихонько:
– Дубинку брось и отойди от нее. А ты, – (это уже Ларде), – кошель сними. И ножи не вздумайте трогать.
Нурд посвистел сквозь зубы, потом, спохватившись, сказал:
– Хон цел, не ранен. В овраге он, бешеного стережет. Не этого бешеного – настоящего.
Отец невредим – хорошая новость. А что бешеного надо стеречь – это уж совсем интересно. Выходит, тот, трижды кричавший, так и не умер ни разу? Может, не он кричал?
Леф позабыл усталость и боль, настолько хотелось ему понять, что же такое творится. И спросить нельзя: Ларда вон рот раскрыть не успела, как Витязь прицыкнул досадливо, будто на докучливого сосунка. Уж лучше помалкивать, ждать. Может, все как-нибудь само собой объяснится?
Однако вместо объяснений из оврага выкарабкалась новая загадка. Леф изо всех сил сцепил зубы и затряс головой, стараясь сдержаться; тихонько фыркнула стиснувшая пальцами рот Ларда… Даже из-за наличника Нурдова шлема послышалось что-то весьма похожее на приглушенное хихиканье. А бешеный (или кто он там, под железом?) вскинулся, будто его по хребту огрели, – видать, вконец обалдел. И было от чего. Гуфа в островерхом роговом шлеме, в нагруднике поверх неизменной пятнистой накидки, со щитом. Да при виде такого хоть уши узлами вяжи – все равно расхохочешься. Вот бы ей еще топор в руку вместо чудодейственной хворостинки…
Саму же ведунью очевидная нелепость собственного облачения не смущала нисколько. С трудом ковыляя на подгибающихся ногах (как же им, немощным, не подгибаться, ежели хозяйка удумала этакое на себя взгромоздить!), старуха подошла к бешеному, уперлась в него острым взглядом. Общая веселость как-то сама собой поугасла.
Несколько мгновений прошло в неуютном молчании. Потом старуха вздохнула:
– Как же ты решился не уходить в Бездонную, Амд? Обычай, что ли, тебе неведом? Или Витязем стать тебя силой принудили? Так нет, и обычай ты знал, и судьбу свою выбрал без понуждения… Может, тебе вдруг вздумалось испугаться погибели?
– Бывает, что жизнь страшит поболее смерти, – прикидывавшийся бешеным брат-человек Амд рассмеялся, но смех его был горше плача. – Хочешь знать, почему? Смотри!
Он рванул с головы шлем, и только Гуфа сумела не отвести глаз от того, что скрывал железный наличник.
– Я потерял счет дням, – Амд говорил глухо и безразлично. – А они приходили с рождением каждого солнца и делали это. Они говорили: «Так будет всегда. Ни люди, ни погибель, ни сама Мгла не избавят тебя – только смиренная воля». Они не лгали.
– Они – это Истовые? – тихо спросил Нурд.
Амд не кивнул – безвольно уронил голову на грудь, словно ему подрубили шею. Не поднимая взгляда, сказал:
– Они пытались наложить на меня заклятие, но подчинить душу не сумели – их колдовство могло лишь сковывать тело. А потом, когда научились они, то просто не сочли нужным: все уже было сделано.
Он вдруг стиснул кулаки, завопил – пронзительно, жалко:
– Истовые ни разу не осквернили себя враньем! Ни разу! Злое ли, доброе обещали – все исполнили. Верю им, верю!
– Видать, все же не без заклятия тут, – процедил Нурд. Он тоже снял шлем, и ничто не мешало видеть его бледные брезгливые губы.
А Гуфа медленно покачала головой:
– Это не заклятие, – сказала она. – Это хуже. Заклятие Истовых снять – труд не великий. А вот раздавленная душа… это неисцелимо. Ты, Амд, и впрямь пострашнее бешеного: лучше уж вовсе без души, чем с такой, увечной. И твоя вина тоже есть в этом. Почему же ты не сумел сам себя погубить? Другому бы простилось такое, тебе – нет. Ты Витязем был. Видать, Истовые в благодатную почву сеяли…
Амд скрипнул зубами:
– Ты мне о погибели не говори, старая. Тебе-то, небось, лишь однажды умирать придется, а я уж и запамятовал, сколькажды гнал себя на Вечную Дорогу. Только без толку. Они же сказали: «…смерть не избавит…». Истовые не лгут, Гуфа.
– Прости, – шепнула ведунья, кусая губы.
А Леф не отрываясь смотрел на крохотную каплю прозрачной влаги, ползущую по морщинистой темной щеке. Гуфа умеет плакать?