При виде внезапно появившихся офицеров народ немного расступился, и Белозерский протиснулся к крыльцу трактира. Знакомый трактирщик, стоявший на верхней ступеньке, был бледен и, очевидно, чем-то сильно напуган. В ответ на расспросы он молча указал Борису куда-то под крыльцо. И в тот миг, когда толпа затихла, штабс-капитан услышал негромкий, уже осипший крик младенца. Справа от крыльца, в тени, на куче мусора, лежала мертвая женщина, а по ее животу, обтянутому линялым полотном сарафана, ползал малыш, еще грудной, не умеющий ходить, месяцев шести-семи. Голова покойницы была обмотана рваным платком, лица видно не было, и лишь по виду загорелой до черноты шеи можно было предположить, что она молода.
– Вона, может, господин офицер разберется, – произнес кто-то из мужиков, – а то нашего урядника не дозовешься…
– Третий день в запое Тимофей, – раздался другой голос из толпы.
– Кто это? – обратился Борис к трактирщику, кивнув на женщину.
– Бродяжка, – едва вымолвил тот, стуча зубами, как в лихорадке, – вчера здесь объявилась… сказывала, что с Волги пришла…
– Холерная она! – взвизгнула та самая истеричная баба, которая разбудила Белозерского.
– Как пить дать, – спокойным голосом подтвердил мужик, сообщивший о запойном уряднике, – Волга нонче вся в заразе.
– А ребенок? – спросил всезнающего мужика Белозерский. – Он-то вроде здоров. Почему же его никто не возьмет от нее?
– Здоров-то он с виду здоров, да кто его знает! – отвечал всезнающий мужик. – Возьмешь такого ребятенка в дом, да свою же семью и накажешь. Не ровен час, все от холеры примрут.
– Неужели среди вас нет никого, кто пожалел бы этого несчастного младенца? – обратился к мужикам и бабам Борис. «Неужели страх перед холерой сильнее христианской любви?» – про себя недоумевал он, оглядывая мрачные, непроницаемые лица.
Ответа не было. Люди упорно молчали. Малыш к этому времени замолк. Крепко обняв мертвую мать, он, постанывая, сосал ее холодный палец, ища себе пищи и спасаясь от страха.
– Где тут ближайший лазарет? – обратился к трактирщику штабс-капитан.
– Больница есть в селе Алтуфьеве, – подсказал всезнающий мужик вместо лишившегося от страха дара речи трактирщика. – Это верст девять отсюда, надо взять налево от столбовой дороги. Я покажу…
– Эй, братец, ты в своем уме? – дернул Бориса за рукав Андрей, который до сих пор не вмешивался в переговоры своего командира с крестьянами. – Девять верст туда и столько же обратно! Восемнадцать верст – займет у нас полдня. А через час проснется Вилимка, и мы карету с этим рыжим чертом на козлах уже не догоним. Ты проиграешь пари…
– К черту пари! – закричал Борис. – Вели седлать лошадей! Едем в Алтуфьево!
Белозерский с трудом оторвал малыша от матери. Он едва сделал шаг, прижав младенца к груди, как народ в страхе отпрянул одной живой волной.
– Дайте хоть тряпку какую-нибудь обернуть его, вы, христиане православные! – бросил он.
Одна из молодых баб, словно в беспамятстве, сорвала с себя новешенький цветастый платок и кинула Борису. Обернув в платок вновь заоравшего младенца, штабс-капитан ловко вскочил на коня, приведенного прапорщиком. Окинув напоследок жгучим взглядом крестьян, он хотел многое им высказать, пристыдить… Но так и не произнес ни слова, словно его сковало то же темное, тяжелое молчание, что и стоявшую у крыльца толпу.
Теперь, держа на руках младенца, штабс-капитан не рисковал гнать Преданного галопом и ехал рысью. Зато малыш, укачанный ровным бегом лошади, крепко уснул и не беспокоил больше душераздирающим криком господ офицеров. Вскоре добрались до Алтуфьева. Местный фельдшер, полный весельчак весьма почтенного возраста, осмотрев ребенка, констатировал, что тот абсолютно здоров, и принялся кормить беднягу хлебным мякишем, смоченным теплым парным молоком, сердобольно приговаривая:
– Наголодался, бедняжечка! У-ту-ту, какой крепыш! Хорошо тебя мамка выкормила, брат… – В его близоруких добрых глазах показались слезы. – Ну, ничего, жить-то надо, проживем как-нибудь… Мы тебя тут подкормим и пристроим к хорошим людям. Мальчики у нас нарасхват! Землю пахать надо… Пахарь будешь!
«Пахарь» сидел на коленях у фельдшера, прижавшись к его круглому теплому животу, с жадностью кукушонка заглатывал мякиш и, казалось, внимал каждому слову.
– А еще у нас прорезались два зуба, – продолжал добрый старик, – и мы будем кушать все, что нам дадут… Эге, брат, да ты не прост!
– Пожалуй, нам пора ехать, – встрепенулся Борис, умиленно наблюдавший за идиллической картиной.
– Честь имеем! – заторопился Андрей.
Оба щелкнули каблуками, звякнули шпорами и направились к двери, но их окликнули.
– Погодите, господа! – обратился к ним фельдшер. – А имя?
– Какое имя? – озадачились драгуны.
– Ну как же! Вы спасли мальчика и теперь должны дать ему имя.
– Глеб, – не раздумывая, предложил штабс-капитан. – Пусть будет Глеб Борисович.
– Прекрасно! – воскликнул старик и обратился к малышу: – Ну, что, Глебушка, уже съел свой хлебушко? А у меня еще есть кашка…
