Из-за усилившегося дождя извозчика удалось найти лишь через четверть часа. Доктор уже сидел в экипаже, когда провожавший его булочник решился задать вопрос.
– Холера? – тихо шепнул он в окошко.
– Она самая, – подтвердил худшие опасения Фрола Матвеевича доктор. Он не видел смысла в том, чтобы скрывать страшную правду от своего благодетеля.
– Значит, все-таки пришла! – перекрестившись, прошептал Дерябин, глядя вслед удалявшейся наемной карете.
Когда молодой доктор прибыл в больницу, там, несмотря на позднее время, было многолюдно. Суета царила вокруг одного-единственного больного. На студента политического отделения Трофимова, почувствовавшего ближе к вечеру страшное недомогание, сбегались смотреть студенты и профессора со всего университета. Заведующий Иван Федорович Гильтебрандт, обычно сдержанный, уже не стеснялся в выражениях при виде очередной партии зевак и чуть ли не набрасывался на них с кулаками:
– Идите к чертовой матери! Мешаете работать!
Было очевидно, что неопытный, едва назначенный главным врачом лечебницы Гильтебрандт пребывает в растерянности, если не сказать, в панике.
Увидев Глеба, он сразу бросился к нему, хотя еще накануне смотрел на своего ровесника с парижским дипломом свысока и подшучивал над его гомеопатическим снадобьем.
– У нас первый больной, коллега! Высокая температура, сильная рвота, понос, появились судороги, – скороговоркой начал сын знаменитого хирурга. – Организм больного обезвожен, однако все наши попытки хоть как-то влить в него воду бесполезны. Я уже написал записки Гаазу и моему отцу… – Он выдержал паузу и со вздохом закончил: – Но у них, по всей видимости, нынче своих забот полно…
Белозерский тем временем быстро вымыл руки и прошел к больному. Перед ним лежал полутруп с изможденным лицом. Щеки Трофимова запали так глубоко, что, казалось, прилипли к зубам. Неестественно глубокими выглядели глазные впадины, цвет кожи больного приобрел мертвенно-бледный оттенок. Студент находился в забытьи, и, когда Глеб взял его руку, чтобы нащупать пульс, тело юноши дернулось в конвульсии. «Ангел смерти уже рядом, и бедняга чувствует его близость!» Глеб сам удивился этой внезапно промелькнувшей мысли, ведь он никогда не верил ни в бога, ни в дьявола.
– Пульс едва прощупывается, – констатировал Белозерский, – сорок ударов в минуту. При том что он весь горит!
– Он долго не протянет, – покачал головой Иван Федорович. – Что будем делать?
– Много у вас кипяченой воды? – обратился парижский доктор к ординаторам.
– Целый чан вскипятили, – ответил кто-то за всех.
– Тогда берите простыни, окунайте их в воду и, не выжимая, пеленайте в них больного!
Никто не сдвинулся с места. Статус Белозерского в лечебнице до сих пор не был ясен. Ординаторы и сиделки, только что набранные из числа студентов Московского университета, видели его впервые.
– Что стоите как истуканы?! – закричал не своим голосом Гильтебрандт. – Делайте, что приказал вам мой заместитель!
Студенты бросились выполнять приказ, содрав простыни с соседних, пока еще пустых кроватей. Все суетились, отчаянно мешая друг другу. Кто-то догадался намочить полотенце и протереть Трофимову лицо.
Иван Федорович между тем тихо сказал Глебу:
– Вы, верно, вспомнили сейчас про ванны доктора Гааза, над которыми я давеча смеялся. Я считаю попадание воды в организм через поры кожи малоэффективным средством. Мокрыми простынями мы немногого добьемся.
– К тому же все равно слишком поздно, – добавил Белозерский, кивнув на больного.
Едва Трофимова запеленали в простыни, у него начались предсмертные судороги. Через несколько минут все было кончено. Гильтебрандт перекрестился на католический манер и вышел из палаты. Глеб, заложив руки за спину, последовал за ним.
Весть о первом смертельном случае холеры быстро разнеслась по городу. Вскоре в лечебницу Московского университета пожаловала целая делегация во главе с генерал-губернатором, князем Дмитрием Владимировичем Голицыным.
Градоначальника сопровождали два знаменитых доктора, виднейшие московские светила: Федор Петрович Гааз и Федор Иванович Гильтебрандт. Делегацию встретил декан политического факультета, профессор Денисов и сразу же препроводил их в только что организованную лечебницу. У дверей ординаторской Голицын, в силу своей застенчивости, несколько замешкался, потому что оттуда раздавались крики спорящих молодых врачей.
– Я тебе в двухсотый раз повторяю, – высказывал в сердцах Иван Федорович своему заместителю, с которым уже перешел на «ты», – в моей больнице – никакой гомеопатии! Знахарям и разного сорта целителям нет места в цивилизованной медицине!
– Так может, ты холерным будешь животы разрезать во славу науки и цивилизации?! – не соблюдая никакой субординации, высказывал своему начальнику Белозерский. – А я так думаю, если больного спасет травяная ванна, значит, надо предоставить ему ванну. Если поможет «уксус четырех разбойников», значит, надо натирать его этим чумным уксусом!
– Тебе надо было не ко мне идти, а в сумасшедший дом, к Ивану Яковлевичу. Он лечит людей собственными испражнениями и матерными словами!
