— Как затягивали трубопроводы? Со своими тракторами-бульдозерами, гружеными железобетонными конструкциями, мы въезжали на трейлеры, которые раньше подталкивались вплотную к развалу. Солдаты стреляли по колесам этих трейлеров и так спускали баллоны, чтобы трейлеры остались на своих местах, не откатывались назад. Потом мы управляли тракторами дистанционно. Один трактор неожиданно заглох на ходу. Мы хотели его вывести, но нас не пустили. А в другой раз я пошел на работу и увидел, что на тракторе каким-то рельсом пробило бак. Я хотел его зацепить и вытащить, но меня остановил неизвестный парень и говорит: “Я неженатый, пойду. А ты оставайся”. Действительно, зацепил машину и вытянул. А вот как его зовут — не помню. Мы тогда все делали как бы из глубины души, не на показ, фамилий не запоминали. Помню только, что за этот, в общем-то, подвиг ему дали 500 рублей и отправили домой, потому что он уже свою дозу набрал, оставаться на станции не мог. Потом в трубопровод подали бетон, но из-за жары возникли пробки. Всех из этой команды раз в неделю отпускали отдыхать домой, но Кильдюшов не уезжал, практически работал без выходных: “Ведь нам объясняли, что дело наше очень важное, за нами — реактор, старухи и дети. Вот я и старался других заменить, чтобы побольше сделать самому и не подвергать опасности других”.
Но то была не первая его работа в Чернобыле. Имеет смысл рассказать историю Кильдюшова сначала, практически его же словами
— Привезли нас в Вышгород, что под Киевом, — говорил он — Два дня обучали условиям работы в радиоактивно зараженных местах и оправили на станцию. Мы снимали с помощью наших машин верхний слой почвы на территории ЧАЭС, подтаскивали трубы бетонопроводов. Приводили в порядок железнодорожные пути, чтобы можно было вывести топливо из реактора третьего энергоблока АЭС. Но в этом ничего особенного, кроме радиационного фона, нет. Потом я стал работать на развале.
— Первое время кормили всех, как в обычной столовой, или давали с собой тушенку. Никакого усиленного питания мы не видели, да и не просили. А работники столовых сами не догадывались. Но 10 июня в зону приехал, кажется, Н.И. Рыжков и поддал им жару, кормить стали намного лучше, вместо тушенки — свежее мясо, овощи.
Я не видел, чтобы около самого четвертого блока люди впадали в панику, боялись. Бывало, подойдешь к своему трактору осмотреть, все ли в порядке, а со стороны кричат: “Не подходи, реактор!” Шутили так. А некоторые, чтобы скорее уехать из Чернобыля — из “партизан”, воинов запаса даже хватали с земли в ладони грязный песок и подносили к губам. Через три дня лицо краснело, температура поднималась до сорока — ну, их, конечно, отправляли домой, хотя и не понимали причину.
— А как вы попали в Чернобыль? Через военкомат?
— Нет же, ведь я энергетик. В Шатуре нас спросили, кто поедет? Надо чернобыльцам помочь. Вижу — народ как-то мнется, вроде не торопится. А я вспомнил, как в 1972 г. на нашей станции был пожар и как нам другие энергетики помогали — и вызвался: “Я поеду, надо помогать. Я не пью, работаю хорошо. Отправьте меня...” Другие тоже согласились. Ну и поехали. Сейчас вот я болен, но моя родная ГРЭС всячески мне помогает, как и хозяйка моя (жена присутствовала при нашем разговоре и видно было, что неодобрительно относится к его патриотизму, но не возражала). На огороде своем больше не копаю, не могу. Бывает, на работе падаю, сил нет. Раньше хорошо себя чувствовал, а вот месяца два болею. Вообще к врачам я не ходил. В 87-м меня в больницу силком загнали на обследование. А теперь болею.
Действительно, со стороны было видно, что Леонид Петрович очень слаб, но не жалуется, виду старается не подавать, а только констатирует: неожиданно заболел в апреле 1990 г... Вдруг оживился. — Но все равно я и сейчас работаю на больших машинах, например, на бульдозере.
Мы с Кильдюшовым познакомились в июне 1990 г. в московском Парке культуры и отдыха имени Горького, на выставке союза “Чернобыль” — Леонид Петрович подошел посмотреть экспозицию.
У Кильдюшова с собой были путевые листы, по которым он работал в Чернобыле. Он показал их теперь грамотным дозиметристам из союза “Чернобыль”, чтобы определили, сколько же у него в сумме набралось бэр. Оказалось — около ста... Но в путевых листах обозначены не все остановки, значит — больше ста.
— Я считаю, что к нам, работавшим в 86-м, народ очень хорошо относится. Даже в Киеве меня, выпившего, да еще с бутылкой водки милиционер не остановил, а только сказал: “Большое спасибо вам, ребята”.
“Кто осмысленно устремляется ради добра в опасность и не боится ее — тот мужественен, и в этом мужество... Не тот мужественен, кому вообще ничего не страшно — тогда мужественны были бы камень и прочие неодушевленные предметы: нет, мужественный непременно боится, но стоит твердо”. — Это сказал Аристотель более 2400 лет назад.