— Я с 1952 года работаю в атомной энергетике, — позднее рассказывал мне министр атомной энергетики Н.Ф. Луконин — Будучи директором, всегда знал, когда останавливается блок. Даже проснувшись ночью, звонил на станцию — как дела? А на ЧАЭС у руководства такой системы автоматизма не было. И оно потеряло управление.
Не научили персонал в любое время суток ставить руководство станции в известность и об аварийной ситуации. А приучать к этому должны директор и главный инженер. Они же передоверились заместителю главного инженера, который в этом смысле оказался не воспитателем, а нарушителем дисциплины. Он должен следить за тем, чтобы подчиненные докладывали о малейших нарушениях регламента по инстанциям и записывали о них в журнале. Иначе младшие руководители тоже будут разрешать своим подчиненным скрывать нарушения... Так руководство теряет контроль над станцией. Ошибка должна страховаться на всех уровнях — организационных, морально-психологических, технических... Надо говорить себе: “Помни аварию! Даже ту, которой не было”. Тогда ее не будет.
Говорят, Брюханов еще ночью 26-го, по дороге на станцию, увидев разрушенный энергоблок из окна машины, сказал: “Это — тюрьма”. Он был осужден на 10 лет.
Специальный корреспондент газеты “Социалистическая индустрия” Е. Колесникова уговорила В.П. Брюханова в колонии побеседовать с ней (он отказывался от встреч с журналистами, чтобы не думали, будто он хочет оправдаться).
Осужденный Брюханов “слесарит в котельной, следит за трубами, насосами, дело знает превосходно, пользуется уважением — совет коллектива колонии избрал его своим председателем... Не похож на сломленного, отчаявшегося человека. Третий год учит английский, впрочем, поговорить пока не с кем — друзей в зоне не завел... Читает газеты, журналы, телевизор иногда смотрит. И не было дня, чтобы не вспоминал о Чернобыле”. Мечтает после отбытия срока наказания вернуться в атомную энергетику, если повезет — на ЧАЭС, “хоть сторожем”. Припять снится — ведь он приехал туда директором строящейся АЭС в то время, когда не было еще ни станции, ни г. Припяти — только лес. Под заявлением коллектива ЧАЭС с просьбой о помиловании — более 500 подписей чернобыльских эксплуатационников. Срок наказания был уменьшен вдвое, причем не одному Брюханову, а всем осужденным с ЧАЭС.
Полная противоположность директору — его главный инженер Н.М. Фомин. Прежде надменно самоуверенный и властный, он чрезвычайно изменился. Потрясен. На суде совершенно подавлен, однако вину свою признавать не намерен.
Фомин заявил суду, что он, электрик, был назначен на должность главного инженера, не будучи достаточно подготовленным по ядерной физике, но у него не было времени, чтобы этот пробел ликвидировать.
...Нервный шок у главного инженера станции Н.М. Фомина был так силен, что его пришлось (по его просьбе) отпустить на неделю отдохнуть. В ночь аварии этот гроза подчиненных и даже для многих непререкаемый авторитет становился неузнаваемым, порой истерично крикливым. Его глаза наполнились ужасом, воля атрофировалась, он был морально парализован. Невропатологи его приводили в порядок перед судом.
О Фомине говорили, что он — человек решительный, умеет быстро принимать решения. Психологическое исследование, хотя и заочное, показывает, что он, действительно, обладал сильной нервной системой и был совершенно здоров. Но экстремальная ситуация его сломала, внутренне уничтожила. Это — мнение психолога В.Н. Абрамовой, которая проводила свое заочное исследование с ведома Минэнерго. Она отмечает, что в стрессовых ситуациях возникает не просто “второе дыхание”, а новое качество психики, и человек может “умереть” от необходимости необычно трудных, неожиданных решений. Но методик для объективных прогнозов таких решений нет ни у нас, ни за границей. Тем не менее, для получения права на работу такого рода люди успешно выдерживают довольно точные измерения разных параметров их здоровья, в том числе и на основе тестов. Напоминают о долгом его лечении после автомобильной катастрофы. Однако, несмотря на серьезные травмы, главный инженер оставался при ясном уме. Это был незаурядный человек. Но, как оказалось, он не был готов к самостоятельным и, тем более, ответственным действиям.