...И прежде аварийные происшествия на АЭС имели место, хотя и не слишком серьезные, но о них немногие знали. Любая техника “имеет право” (до определенных пределов) выходить из строя — в мире узаконена даже соответствующая шкала аварийных ситуаций на атомных объектах по степени их сложности. Тогда виновные оставались, по сути, безнаказанными, а непричастные лишь наблюдали со стороны... “Такая пассивная позиция способна разрушить чувство личной ответственности по всей цепочке, включая и местные административные власти, и руководителей гражданской обороной”, — мнение психолога В. Абрамовой. Даже в г. Припяти в день аварии, которая коснулась населения всего города, можно было услышать: “Этим должны заниматься те, кому положено, не сейте панику!” Позиция верная, панику сеять нехорошо. Но те, “кому положено”, не объявили по радио о необходимых мерах предосторожности, то есть нарушили инструкцию, и не одну. Следует ли в таких случаях окружающим быть лишь пассивными наблюдателями, исполнителями? Разумеется, я — против митингов, анархии, но свою позицию можно выразить вполне достойно.
Только ли директор Брюханов виноват в том, что на станции оказалось слишком мало дозиметров? Только ли местные власти г. Припяти необоснованно задержались с эвакуацией города? Успокоились. Все успокоились и утратили нечто похожее на то подспудное, часто внешне незаметное, но в действительности непрекращающееся волнение за свое дитя, без которого мать утрачивает право называться матерью, без которого руководитель превращается в чиновника, бюрократа.
И не только успокоились... В конце 80-х годов министр атомной энергетики Н.Ф. Луконин уделил мне несколько часов, разъясняя ситуацию на ЧАЭС.
— Я не был до аварии на ЧАЭС и лично не знал ни директора, ни главного инженера и его заместителя, хотя много хорошего о директоре слышал. Авария застала меня в моем министерстве — Средмаше (тогда я был директором Игналинской АЭС, а она подчинялась Средмашу). В 9.20 утра зашел в кабинет к первому заместителю министра среднего машиностроения Александру Григорьевичу Мешкову. “На ЧАЭС крупная авария”, — сказал он и продолжил телефонный разговор.
— Как расхолаживается реактор?
— Реактор расхолаживается нормально, — слышится из трубки явно со станции. Скорее всего, знали уже, что реактор разрушен — об этом подчиненные докладывали не единожды. Да и видел разрушения Брюханов, когда приехал на станцию. Но... он лгал, вероятно, подсознательно оттягивая тяжелый момент... Привычка замазывать проблемы.
На тот период зав. сектором ЦК КПСС, а сегодня — академик Инженерной академии Виктор Васильевич Марьин и сегодня считает свою деятельность в чернобыльской зоне целесообразной и полезной — в соответствии с условиями, сформировавшимися в СССР к 1986 г. Он был как бы комиссаром всей этой эпопеи: “Политикой занимались на верхних этажах ЦК. А мы — работали и убеждены, что на благо своей Родины”. Он действительно неплохо разбирается в физике, наделен организаторскими способностями. Мне кажется, Виктор Васильевич говорил со мной вполне откровенно — в 1993 г. А в 1986-м многие начальники его имя произносили “с придыханием”, это было заметно: в ЦК он заведовал сектором атомной энергетики в составе отдела тяжелой промышленности, которым руководил Иван Петрович Ястребов. Рассказ Марьина имеет смысл привести практически полностью, поскольку он как бы освещает события с необычной стороны.
— По приказу Долгих меня подняли с постели 26-го ночью и привезли на работу. Мы не могли понять ни смысл, ни масштаб происшедшего: Брюханов говорил, что реактор контролируется и охлаждается, можно было понять, что он цел. Связь со станцией по нашему каналу была самой лучшей в стране, даже лучше, чем у Совета Министров. Однако и в “Союзатомэнерго”, то есть в Минэнерго СССР, сидел мой работник Копчинский. С его слов в 3 часа ночи мы узнали, что авария тяжелая, но и он не знал подробностей. Увидев Брюханова уже в Припяти часов в 17, я понял, что он не врал, он был в шоке. Твердил то, что он должен был делать по инструкции, а также боялся создать панику.
Даже в Припятском горкоме партии, где в первые дни все собирались, Брюханов был очень подавлен и по инерции повторял. Но тут “взорвался” начальник Управления строительства ЧАЭС В.Т. Кизима: “Реактор взорвался, поехали со мной”. Он сам и повез меня и референта зам. Председателя Совета Министров Украины Н.Ф. Тимошок. И я увидел развал. Объехали станцию вокруг. Особенно страшно было видеть открытые барабан-сепараторы, трубы: ясно, что от реактора ничего не осталось.