После любви полностью

Не-Шон смеется, его белые зубы ослепляют меня, его нательный крест из плодов какого-то растения ослепляет меня, дополнительные источники света: серебряный браслет и серебряная серьга.

– Вы ведь шутите, да? Никаких русалок не было.

– Конечно, шучу. Русалок, как это ни прискорбно, не существует. А вот дельфины у нас и правда жили. Два дельфина-афалины, самец и самка. Совсем недолго, но было на что посмотреть, уж поверьте. Некоторые – так просто приходили и сидели целый вечер, вперившись в стекло. Был один парень, Франсуа… Вот кто не пропускал ни одного дня! Он был забавный, Франсуа. Рассказывал мне, что не прочь сам подработать в каком-нибудь дельфинарии. Он вроде и устроился туда, но не продержался и дня. Все из-за запаха.

– Из-за запаха? – я едва слышу свой голос, так он тих.

– Запах сырой рыбы, ею кормят дельфинов. А парень его на дух не выносил. Вот такое трагическое стечение обстоятельств. Мне, например, все равно, сырая рыба или апельсин, я запах имею в виду. А вам?

– Мне тоже.

Таких совпадений не бывает. Не существует в природе. Это тот самый Франсуа. Франсуа Пеллетье. Фрэнки. Один-единственный из всех возможных. Трудно представить, что в марокканской Эс-Суэйре зарезали сразу двух Франсуа. А если бы зарезали – я бы обязательно узнала о втором.

Это он.

Даже если бы я хотя бы на секунду усомнилась в этом – красная плоская картонка со спичками развеяла бы все мои сомнения. Фрэнки бывал в «Cannoe Rose» перед тем, как уехать в Марокко: возможно, спасаясь от неприятностей, возможно – по какой-то другой причине. Несомненно только, что это он опустил пустую картонку в мою сумочку.

Это он. Больше некому.

Диджей на Ибице, рекламный агент по продаже сухих строительных смесей, менеджер в фирме по изготовлению сейфов, менеджер в фирме по производству сыров, сомелье, сотрудник дельфинария, не проработавший в нем и дня. Он не врал мне, Фрэнки. Во всяком случае, в том, что касалось дельфинов. Но даже правда о себе, которой Фрэнки поделился с совершенно незнакомой ему женщиной, ни на сантиметр не приближает меня к ответу на вопрос:

зачем он сделал это?

Зачем он сунул картонку мне, страшно далекой от Европы, и от благословенной Франции, и от Парижа, и от кочующего по Парижу цыганистого бара «Cannoe Rose»? Я ведь не говорила ему, что собираюсь в Старый Свет, я и не собиралась туда, у меня и мысли такой не было, тогда зачем он так поступил?

Затем… Затем…

Затем, что больше никого не было рядом!

Никого, кроме меня.

Внезапно пронзившая меня догадка расставляет все по своим местам, теперь она кажется мне единственно возможной, теперь она кажется мне единственной: Фрэнки угрожала опасность, серьезная опасность, последствия которой он не мог просчитать и – в конечном итоге – не просчитал. Единственное, что оказалось у него под рукой, – дурацкое воспоминание о спичках из парижского бара. Единственное, что оказалось у него под рукой, – дурацкая я. Вряд ли он надеялся на меня, смешно надеяться на дамочку, навсегда застрявшую в североафриканской глуши.

Он и не надеялся.

В самый последний момент он поступил так же, как поступают все, когда-либо попавшие в кораблекрушение и вынесенные волнами на пустынный берег пустынного острова. Он отправил послание в бутылке: может быть, возможно, peut-être[45] спустя много часов, много дней, много лет бутылка будет выловлена и послание прочтут – важно лишь, чтобы его текст не стерся, не был смыт водой.

Он – стерся. Он – смыт.

И я совершенно не знаю, что мне делать дальше. Совершенно.

– …Эй, красотка! – Не-Шон щелкает пальцами перед моим носом, и только это приводит меня в чувство. – Что с вами? Сначала грустили, а теперь и вовсе отключились. На джин вроде пока никто не жаловался…

– И я не собираюсь. Просто задумалась о своем приятеле.

– Том самом, от которого получили сувенир.

– Да.

– Я уже говорил вам – всех завсегдатаев я знаю по именам. И Фрэнки мне не попадался. Должно быть, ваш приятель заходил сюда лишь однажды.

– С чего вы взяли?

– У тех, кто приходит второй раз, я обязательно спрашиваю имя. Вот так. Это касается всех. И вас тоже. Так что оставайтесь пока «красоткой». Звучит неплохо, а?

– Звучит многообещающе. Но я, наверное, зашла не с того конца.

– В смысле?

– Фрэнки – это американизированный вариант Франсуа. Мой друг просил, чтобы я называла его Фрэнки, хотя на самом деле его звали Франсуа. Франсуа Пеллетье. Мой Фрэнки… Или мой Франсуа… уж как хотите… он тоже любил дельфинов и ненавидел запах сырой рыбы. Возможно, мы говорим об одном и том же человеке. Или нет?

Я не сказала ничего из ряда вон, я выстроила самую обыкновенную логическую цепочку, уныло-логическую, – тогда почему так изменился не-Шон? А он изменился – и джин на пустой желудок здесь совершенно ни при чем. Мое сознание прозрачно, мой взгляд кристален, и лицо не-Шона преломляется в нем: я вижу прижавшиеся к черепу уши, прилипшую к губам полоску зубов; я вижу выставивший защитный блок подбородок – что же такого страшного я сказала, черт возьми?!..